Проклятье Павлиньего пера

Солнце плавно заходило за горизонт, окрашивая мир в кроваво красный цвет. Всё вокруг напоминало поле битвы: реки переливались багрянцем чей-то пролитой крови, птицы пели грустную песнь о потерянных мирных деньках, воздух наполнялся запахом гнилых листьев, нагретых за целый день солнцем, и это ворошило в памяти мальчика воспоминания о запахе трупов под его ногами. Сидя на дне холодной, дергающейся от неровной езды деревянной повозки, мальчишка чувствовал, что начинает дрожать. Не от корявой дороги или незаметно подкравшегося холода близкой ночи, а от образов, что мелькали перед его глазами. Образы, которые он с удовольствием забыл бы на веки вечные. Закрыв глаза, мальчик потряс головой, чтобы выбросить из памяти ужасные картины, но это не помогло. Он открыл глаза. Мир вокруг лишь причудливо завертелся, сливаясь в единый кровавый образ, пока не превратился в очередное болезненное воспоминание. Люди бежали, спасаясь от гнева Неба, спотыкались, падали, кричали так, что сердце застывало, пропуская удары. В безумной агонии они разрывали на себе одежду, выдирали волосы и глаза, становясь похожими на чудищ из сказок. Или на грешников в аду, что наконец получили своё воздаяние. Величественные постройки рассыпались, превращаясь в пыль. Некогда плодородные и красивые сады теперь пылали в огне. Плакал ребёнок. Стоя над изувеченным телом матери, он сквозь слезы взывал к ней, пытаясь вернуть её в сознание, ещё не сознавая того, что все его усилия напрасны. Гнев Селестии невозможно было остановить. И разве мог оплот человеческого величия сравниться с мощью всесильных Богов? Ответом было проклятье, что постигло всех жителей безбожной земли. -Кэйа! – раздался мужской голос будто издалека. Мальчик открыл глаза и поднял голову. Над ним стоял мужчина с измученным и изможденным лицом. Он тряс мальчишку за плечо, стараясь привести его в чувства. Только сейчас Кэйа заметил, что повозка под ним перестала дрожать, спотыкаясь на ямах и ухабах. Они наконец куда-то приехали. -Пап, что случилось? – голос мальчика был слабым и бесцветным. -Я ведь говорил тебе не снимать повязку! – злость и усталость в голосе отца кольнули сердце сына, - Нельзя чтобы кто-то это увидел… И тебе нельзя видеть, понял? –он протянул ему кусок ткани, бормоча себе под нос: - Пока рано, слишком рано. Под взглядом синих, устрашающих и холодных глаз, мальчик внутренне сжался и испуганно кивнул, быстро заматывая грязную тряпицу вокруг головы, чтобы спрятать правый глаз. Мир вокруг вдруг лишился чего-то важного, будто на знакомой картине не хватало маленькой детали, из-за чего она выглядела неполноценной. Солнце в последний раз лизнуло горизонт, скрываясь где-то за холмами, словно хищник залез обратно в нору, насытившись своей добычей. Над их головами засияла бесстрастная луна, сглаживая и охлаждая серебристым сиянием измученные жарким днём земли. Россыпь звёзд приветливо мигала двум людям внизу с небосклона, отражаясь в их синих глазах. -Мне снова виделось это, пап, - дрожащим голосом сказал мальчик, с мольбой уставившись на отца снизу-вверх, - Там было много… много страдающих людей, они обращались во что-то страшное, кричали и… - мальчик, будто вновь увидев все эти пугающие картины, замолчал, стараясь не заплакать от нахлынувших чувств, - Они кричат, но я не могу ничего сделать. Мне страшно, пап. Мужчина молчал, смотря на небо, будто мысленно общаясь со звёздами. Казалось, он вообще не слышит своего сына и совсем забыл про его существование. -Глаз болит, колется, - захныкал мальчик, потирая глаз сквозь повязку, - Каждый раз, когда я вижу им, то весь мир будто… - он схватил отца за рукав старой рубахи, с силой, коей было не много в маленьких тонких ручонках, потянул на себя, чтобы хоть как-то привлечь внимание мужчины, - Б-будто переполнен ненависти. Будто я переполнен ненависти к миру. М-мне страшно. Отец так и не посмотрел на сына. Опустив голову, он смотрел на дно повозки, хмуро размышляя о чём-то своём. Его безучастие вызвало в Кэйе непонятный ему гнев. Он был готов заорать на отца, топать ногами и даже ударить его, лишь бы тот обратил на него внимание, обнял и успокоил сына. Но гнев, вдруг сменился разрывающей душу печалью, настолько сильной, что мальчик сжался в маленький ком, схватившись за грудь. Наконец, мужчина оторвал взгляд от деревянной повозки и воззрился на сына. Он безразлично, будто трогая камень у дороги, погладил голову мальчика. -Кэйа, ты должен кое-что понять, - начал отец, со всей серьёзностью в голосе, - В жизни тебе придётся нелегко, если ты будешь доверять людям. -Я не… -всхлипнул мальчик, но его перебили. -Даже мне ты не можешь доверять, – чеканя слова продолжил мужчина, повернувшись к сыну, - Ты не должен рассказывать свои видения кому-либо. Ты не можешь позволить себе такую роскошь, как доверие. У тебя есть миссия. Долг. Цель. Ты был рождён для неё и ни для чего более. Кэйа не знал, что на это ответить. Лишь в его груди что-то окончательно оборвалось, оставив после себя гадкую червоточину. Он смотрел на знакомое и родное лицо и не видел ничего кроме бесконечной боли, скорби и жестокости. Будто отец уже давно похоронил своего сына, смотря на мальчика перед ним как на какую-то вещь, что неприятно бередило старые раны. Кэйа вновь захотел закричать и бить отца что есть силы, пока тот не возьмет свои слова обратно, пока не засмеётся и не скажет, что это было глупой шуткой. Но он знал, что это не поможет. Знал, в отличие от ребёнка из своего видения. -Ты наша последняя надежда, - отец взял сына за плечи и посмотрел ему, казалось, в самую душу, - Надежда на то, что всё ещё можно исправить, повернуть время вспять и спастись. Помни это. Прошу, - его тихий голос вдруг наполнился такой чистой и искренней мольбой вперемешку с болью, будто он обращался не к сыну, а к какому-нибудь божеству, моля его о спасении своей грешной души. Кэйа испугался слов отца, но ему оставалось лишь кивнуть и ответить тихое «Хорошо, отец». Где-то глубоко в душе он понимал, что надежды и чаяния мужчины подле него и людей, что когда-то были рядом с ним – бессмысленны и глупы. Как мечта наивного кролика стать настолько большим и сильным, что его будут бояться даже волки. Разве он, маленький слабый мальчик, может изменить решение Богов? Ответ, видимо, был очевиден только ему.