Из Сибири с любовью

– Ну хочешь, не полетим? – Антон накрывает руку любимого мужчины своими длинными пальцами, смотрит сочувственно, но немного с улыбкой. – Ты уйти предлагаешь, блять? – Арсений хочет было взвинтиться, но хер ему позволят. – Тиш-тиш, – Антон сощуривает глаза до разбегающихся лучиков. – Не уеби меня за то, что я не отговорил раньше, прошу! – Да я не... – Что Юля наболтала? Арсений просто отдаёт телефон с открытым диалогом с сестрой, где последним висит трёхминутное голосовое. Как раз до взлёта девять минут, Антон включает. «Да, доброе утро, братец. Ждём вас, конечно, очень. Антошику привет передавай. Что по делу могу сказать. Мама с папой знают. Как и когда – не спрашивай, мы с ними не болтали за вечерним чайком о блудном сыне, – смеётся. – Но как я это вижу. Они не собираются вас допрашивать, просто вы... Ну, типа просто едете не в рамках гастролей, не вчетвером, а именно вдвоём, как пара. Ну, отметиться просто, чисто формально, номинально. Но утверждать, конечно, ничего не буду. Настрой у всех хороший, мама вчера меню длиннющее написала, сегодня Ульянка с дедом ходили за продуктами с утра. Так что расслабляйте жопы и готовьте желудки» – Главное, чтоб не наоборот, – ржёт Арсений. Антон жмёт на паузу и утыкается в плечико, обтянутое мягким худи, чтобы проржаться. «За девчонок вообще не переживай, обе пищат от вас. Сонька очень ждёт Антона, обещает затискать, не стесняться на этот раз. Но что-то мне подсказывает, что опять в уголке просидит. В общем, вы там давайте без дрисни, раз уж ты решил привезти и представить своего мужчину своей семье – то иди до конца. Привезти чёрт знает куда и зассать перед входом - такое себе, брат. Усёк? Вас тут все любят, перевоспитывать никто не намерен, бить розгами – тем более. Тебе тридцать восемь, мать его, лет. Всё, подобрал быстро мужественность, которую рассыпал тут, и жду вас. Хорошего полёта. Целую. Антошу тоже» – И чего ты кипишуешь-то, родной? – возвращая телефон, Шаст уже совсем улыбается. – Меня так воспитали, Антон. Что я кипишую. Я лет до двадцати боялся слово против сказать. Это сейчас они смягчились, но у меня рефлекс – бояться, понимаешь? – Тебя били? – Антон насупливается. Ему охота сжать своего любимого в крепких объятиях длиннющих рук и защитить от всех и вся. – Дамы и Господа, мы готовы к взлету. Просим Вас убедиться, что все электронные приборы выключены, ремень безопасности застегнут, спинка кресла в вертикальном положении, столик убран, подлокотники отпущены. Благодарим за внимание. Арс ставит авиарежим, убирает телефон в кенгуриный карман худака и откидывается на спинку в надежде расслабиться. – Любимый... – Шастун снова накрывает его кисть. – Что бы ни случилось, я с тобой. Ок? Если тебе вдруг станет некомфортно, то полслова – и мы уйдём. Но я прям уверен, что ещё буду насильно тебя утаскивать назад в Москву. — Спасибо, мой хороший. Но мы точно никуда уходить не будем. Я впервые в жизни счастлив, уверен в своём выборе и хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Поэтому уж точно в мои планы не входит прогибаться и сбегать, – кажется, Арсений, наконец, действительно расслабленно улыбается.

* * *

– Номер сто шестнадцать, – девушка вручает карту и картонный буклетик с кармашком под неё, окидывает двух мужчин, взявших номер с одной двуспальной кроватью, подозрительным взглядом, коим и провожает до самого лифта. – Бесит, – Антон поджимает губы, вваливаясь в кабину. Они поднимаются на второй этаж, Арсений слушает очередное голосовое от Юли, которая настаивает, что заберёт их на машине через двадцать минут. Ставит точку в монологе словами: «Арсень, даже не лезь с отказами, не раздражай меня. Мама тоже обидится» – Ну раз мама, – он сдаётся, скидывая сумку в номере. – В душ с дороги или животворящий отсос? – Шаст улыбается хитро, зная, каков будет ответ, он не даёт выбора по сути, если из его пухлых губ низким голосом вырывается слово «отсос». – Я обезоружен, – Попов поднимает руки, скидывает куртку и сразу же, чтобы не терять время, толстовку, одновременно разуваясь и справляясь с ремнём на джинсах. Шастун, глядя на заведённого мужчину, только удовлетворённо лыбится и менее ловко выпутывается из собственной одежды. – Ты не возбуждён, – Антон всегда, находя член не в боевой готовности, хотя это и случалось нечасто, куксится. Фразочки от «обидно, я перестал тебя заводить» до «ну вот, доигрались, здравствуй, эректильная дисфункция» стали уже их локальными мемасами. – Волнуюсь, – как-то чересчур серьёзно откликается Арсений, которого уже усадили на край постели, глядя с нежностью в любимые зелёные глаза. – Родной... Расслабься... – Шаст сидит на коленях на пушистом коврике у него в ногах, нежно лезет длинными пальцами под боксеры, вываливая член поверх резинки и неспешно заглатывая. На самом деле, парню очень нравилось ощущать, как орган твердеет и увеличивается прямо в его рту, но покривиться перед этим – традиция.

* * *

– Так, Арсюх, за стол сразу, ладно, не выделываемся? – Юля пропускает парней в подъезд и проходит следом, они поднимаются на третий. – Во-первых, вы с дороги. Во-вторых, Улька всего на пару часов, потом они с Гришей уедут. – У них прям серьёзно всё? Ей не рано ли? — Арсений спрашивает для проформы, доверяет сестре, знает, что она прекрасная мать. Он бессознательно касается руки Шаста, но тот будто бы даже спокойнее его самого. – Всё под контролем, ей почти восемнадцать. Себя вспомни, – хихикает женщина. – Даже не хочу! – А это интересно! – встревает Антон. – Заходи, поболтаем о молодом Арсении, – Юлия уже жмёт на звонок, очень мягко стреляя глазами в обоих спутников, хитро – в брата и заговорщицки — в его парня.

* * *

— Антош, котлетки отнеси, если не сложно, – Татьяна Николаевна передаёт парню одну из последних тарелок, сама заканчивая замешивать салат. – Конечно, я и бокалы постараюсь донести, – Шаст услужлив, мягок, приветлив и хочет понравиться, нравиться семье своего мужчины. – Я помогу, – Соня перехватывает два бокала, которые явно не помещаются даже в большую антонову руку, чтобы он по пути ничего не грохнул. И они вдвоём удаляются в гостиную, по пути к которой Шастун на пару секунд ловит так необходимый ему для уверенности взгляд любящих голубых глаз. – Сонька его обожает, – с умилением смотрит им вслед и женщина. Арсений делает вдох для своей фразы, но осекается и звучно прерывисто выдыхает. – Я поняла. Ты тоже, – Татьяна Николаевна ничуть не меняется в лице, произнося это, лишь одобрительно хлопает по предплечью. — Поболтаем вечерком? Когда Ульянка убежит к Грише, Юля уедет. Папа наверняка утащит Антона курить и разговаривать по-мужски... Арсений выпучивает глаза. Отец намерен беседовать с его парнем? Но вслух озвучивает иное: – С каких пор ты разрешаешь папе курить на балконе, а не гонишь во двор? – Когда смирилась, что он не бросит. А ты своего пацана отучай, пока не поздно. Плохо это всё. И корми побольше, он ужасно худой! – Мааам, он весит больше меня, – Арс смеётся, а внутри разливается неимоверное тепло. Они так по-семейному, накладывая в вазочку салат, обсуждают Антона, его Антона, его вес и их отношения?!

* * *

Шаст щекочет Соню, повалив на диван в детской-гостевой, та похрюкивает и отмахивается плюшевым Шреком, иногда попадая прям в лицо. Сергей Александрович и Юля наблюдают за этим с улыбкой, Ульяна делает деловитые замечания младшей сестре, на что Антон отмахивается. – Она обещала меня затискать, а сама стесняется, пусть терпит теперь! Какой же разносторонний дурак, думает Арсений, подвисая над этой картиной дурачащегося любимого и племяшки. Час назад неистово заглатывал член, сжимая его бёдра жадными пальцами, а теперь осчастливливает десятилетку, просто уделяя ей внимание и немного щекотки. – Он офигенный, тебе повезло, – приобнимая брата и наклоняясь к его уху, одобрительно шепчет Юля. – Сам не могу привыкнуть, что он мой... — Арсений трёт подбородок и напрочь зависает на своём парне, получающем Шреком по морде уже в десятый раз, но ничуть не злясь на юную обожательницу. — Что? – тот перехватывает пристальный взгляд всех на их игрища, немного смущается и выцепляет лишь Арса. – К столу, Антош, а то она тебя измутузит, – смеётся Татьяна Николаевна. Соня с визгом: «Вези меня до дивана, лошадка!» запрыгивает на шею Антона, обвивая его ещё и ногами для крепости. Тот подыгрывает и тащит её, как пушинку, в смежную комнату, где все уже расселись. Стряхивает на кресло и приглаживает кудри, которые девчонка растрепала, отчего сделала схожим с домовым. Всё это парень делает, не отводя сияющих и до опьянения влюблённых глаз от своего мужчины, расположившегося пока на подлокотнике диванчика на две персоны. – Арсень, сядь по-человечески, – немного журит его мама. – И пусти Антона. Их посадили вместе, на один диван, прямо напротив родителей. Арс снова растекается благодарной лужицей к этим людям, своей семье, за то, что даже в подобных мелочах демонстрируют, что принимают Шаста как своего. Мужчину переполняют чувства. С одной стороны, ему хочется обнимать маму и жать руку отцу, повторяя, что они никогда не пожалеют, что одобрили выбор сына, а с другой – непреодолимое желание прижать к себе и зацеловать этого дурашливого мальчишку с растрёпанными кудряхами и немного влажным после возни с Соней лбом. Антон, ощущая на подсознательном уровне борьбу внутри любимого, просто вплотную прижимается ногой к его бедру под столом. И этого достаточно, чтобы пережить обед.

* * *

Уля сбегает самой первой, только в начале вечера. Обнимает на прощание дядю, договаривается по поводу пары билетов для неё и возлюбленного на ближайший концерт, который состоится через два месяца, и нежно прижимается к Шасту. — Люби его сильно, — говорит на ухо, приподнимаясь на цыпочки изо всех сил. Арсений не слышит, но видя бордовые щёки и уши своего парня, смысл славливает и улыбается. Юля увозит Софию в семь, ссылаясь на кружок по лепке. Мелкую не оторвать от Антона, она уже не хочет ничего лепить и готова умолять маму, чтобы она забыла про оплаченный урок и позволила остаться. Но женщина что-то строго шепчет, отчего девчушка сдаётся. Прыгает на диван к дяде и новому другу, уже без стеснения обнимает даже второго, и они тоже собираются. – Учись хорошо, это немаловажно, обещаешь? – Арсений даёт наставления в своём стиле, помогая племяннице застёгивать куртку. — Мама нажаловалась, что я ненавижу матешу? Но я её правда ненавижу! Ещё завтра придёт репетитор и я вас не увижу из-за него, — она хмурится. – Мы в декабре тут с туром, ладно? Не кисни! – Подожди внизу, – Юлия отправляет дочь в подъезд, та слушается, так как мамин тон не оставляет выбора. – Не просрите друг друга, ребят. Молю вас! – женщина с теплом смотрит на обоих провожающих. – Я наблюдала за вами и просто тону в вашей любви. Держитесь друг за друга руками, ногами и зубами, если понадобится. – Спасибо... — у Шастуна нет слов, принятие его в семью выбивает из колеи напрочь. Он неотрывно смотрит только на своего мужчину, даже обращаясь к его сестре. – Смотрите друг на друга так же и через двадцать лет, парни. Пусть хоть кому-то в любви повезёт, – Юля целует брата и прижимает к себе обескураженного Антона. Он за все эти годы так и не смог осознать, насколько читаем и прозрачен в вопросе чувств к Арсу.

* * *

– Антон, перекурим? – Сергей Александрович появляется в коридоре, накидывает куртку и кивает в сторону балкона. – Конечно, – парень напрягается, испуганно зыркая на своего мужчину. – Куртку не забудь. Я пока маме помогу стол разобрать. – У него же коллекция холодного оружия, — шипит Шаст, всё же послушно одеваясь. – Иди, дурачок. Попов старший щёлкает зажигалкой, обе сигареты прикурены. Они смотрят вниз, на кинотеатр напротив, где висят яркие афиши октябрьских премьер «Не время умирать», «Иван Грозный» и «Семейка Аддамс». Антон глубже кутается в куртку и накидывает капюшон: в Сибири уже зима, мороз и сугробы. — Антош, я человек старой закалки, устаревшего поколения, мне шестьдесят пять. У Шаста мурашки бегут от плеч до задницы. Он понимает, к чему, зачем и почему этот пролог. – Можно меня за это осуждать, но поменяться в современном мире очень сложно, понимаешь? Когда большую часть жизни прожил по другим законам и принципам. Шаст просто кивает, глубоко затягивается, в глаза не смотрит, смотрит вниз, на стягивающихся к вечерним сеансам зрителей. – И, естественно, я хотел, чтобы мой мирок, к которому я привык, никто ничем не нарушал. Но бывает, что собственные дети сюрпризы преподносят. Когда Юля развелась с отцом Ули, мы с Таней в шоке были, пытались их свести обратно, хотя бы ради дочки. На что Юлька нам приехала и сказала: стоп, родители! Вам важно что? Чтобы соседи не судачили, что я мать-одиночка или чтобы я жила в комфорте и спокойствии с самой собой? И мы поняли, что второе, конечно же. Потому что она наша дочь и мы её любим. А шушукание соседей – это только проблема их воспитания. Шаст кивает активно, настолько, что башка готова оторваться. – И сейчас она счастлива, её любят, девчонок любят, она любит. Также и с Арсением. Мы очень хотели, чтобы у них сложилось с Алёной, тем более, там ребёнок. Но с другой стороны, мы видели, что у них не клеилось. Почти сразу не клеилось. Может, люди разные были, неподходящие. Может, он действительно не по женщинам, я не знаю, не лезу. Сергей Александрович прикуривает вторую и себе, и Антону. Замечает его нервные пальцы и легонько бьёт по грудине. – Расслабься, парень, я же не лечить и не учить тебя позвал. Поговорить просто. – Да, простите. – Так вот. Когда Юля сообщила, что Арсений приедет в гости, приедет с тобой, мы с Таней поняли, что это серьёзно. Проходные отношения он нам вообще не озвучивал, скрывал даже. Отмахивался, мол, какие романы, я работаю, нет времени на влюблённости. А может уже и ты был. Но это я сейчас понял. – Наверное, был уже... – Не буду врать, Антон. Я бы хотел видеть рядом со своим сыном женщину, достойную его, детей, признание обществом. Но больше я хочу видеть его счастливым. И чтобы у него глаза горели. А они не горели даже при взгляде на Алёнку. А на тебя – просто сверкают. Шаст выдыхает дым и даже закашливается. От неожиданности и неловкости затянулся до самой селезёнки, как показалось. – Мы с Таней пару дней назад посмотрели ваши шоу на ютуб, несколько выпусков, и обомлели. От того, как и ты смотришь на него. Уверен, что есть много девушек, кто хотел бы его в постель затащить, может даже он кому-то интересен и как человек, а не как популярная личность или сексуальный объект. Но ты, Антош... Ты на него смотришь так, будто он для тебя весь мир, что ли. – Так и есть, – Антон впервые смотрит в глаза. Ему больше не стыдно, не неловко, ему офигенно. – И если он счастлив, если уверен в выборе, и ты уверен, то что я могу? - продолжает Сергей Александрович, стряхивая пепел не за бортик и даже не в жестяную банку из-под сардин, которая держится крышкой с опасными рваными краями за балку, а в специальную пепельницу на крючках. Шаст почему-то зависает на ней взглядом и молчит. У него внутри так хорошо. Просто хорошо, спокойно и правильно. – Я могу только порадоваться и пожелать вам не подвести друг друга. – Это так важно. Всё, что вы сказали сейчас... – Мне только одно сложно принять, - серьёзно и немного печально продолжает мужчина. – Что мы с Таней родили сына. И воспитывали его как сына, как мужика... – Поверьте, он более чем мужик, – Антон улыбается, поняв беспокойство родителей. И ему посрать, как выглядит он сам. Он давно принял нового себя, благодаря во многом как раз Арсу. – Он заботится, оберегает, он сильный и главный, он стена. Вы воспитали прекрасного сына. Лицо Попова старшего проясняется. – Давай третью, но это последняя, ладно? – Хорошо. – А девушка эта, Антош... – Ира? У нас ничего нет, даже раньше кончилось, чем с Арсом началось. — То есть ни в какие треугольники там мой сын не... – Нет-нет-нет, он в курсе всей ситуации, что мне иногда приходится ездить куда-то с ними, чтобы у людей вопросов не было. Чтобы нам жизнь не портили. У меня только он и я его ох.... – Да говори уж, это Таня в обморок падает от мата, я то нормальный мужик, – смеётся Сергей Александрович и тушит свой бычок. – Охуенно люблю, – договаривает Шаст, смотря куда-то неразличимо вдаль, над крышей кинотеатра и близлежащих домов, в морозную сумеречную дымку.

* * *

– Арсень, откроешь? – Татьяна Николаевна протягивает сыну бутылку и штопор. – О как, гости разбрелись – и начинается самое интересное, значит? – Да там сложно всё, сын. У Юльки же муж закодированный, у них дома ни-ни, а она боится даже в гостях, чтобы он не учуял. Не хотят оба срывов. А с вами-то выпьем. Жаль, конечно, что вы в отеле, а не здесь. – Мамуль... – Арсений кидает многозначительный взгляд на женщину, уже доставая пробку. – Ну понимаю, понимаю, вам нужно побыть вдвоём. Арсюш... – Да? – тот уже нашёл и споласкивает четыре бокала. – А как ты миришься с этой девушкой Антоши? – Нет никакой девушки, мам. Он проводит в той компании несколько дней летом и в новый год. Но я сам в это время исполняю обязанности отца и бывшего мужа, так что... — То есть они не живут вместе, как хотят показать? — Нет, мам, – Арсений мягко улыбается. Время для правды. – Мы с ним живём, не Ира. — То есть ты уже и не в Санкт-Петербурге? – Почти нет. Я гоняю по делам, но Антон больше трёх дней не выдерживает, иногда не даёт даже закончить, либо сам прискочит забирать, либо обрывает телефоны, что я долго, что чего забыл там, что всё, что мне необходимо, ждёт в Москве. – Он любит тебя. Это очень заметно. Мы с отцом были удивлены, конечно, и не скажу, что приятно. Но Юлька выслала нам ссылку и строго написала: смотрите. – А что? – Где вы в наушниках за столом. Антоша там такой мягкий, даже мягче и нежнее, чем на концертах, где мы были. Без роли, без образов, такой, как есть. И он просто будто сейчас растечётся от чувств. Нас это очень тронуло. Ты заслужил, чтобы на тебя так смотрели и так любили, сын. Скажу по секрету, на меня даже Серёжа никогда так не смотрел... Хотя любил и любит. Арсений просто улыбается, облокотившись на кухонный стол, держа за ножки бокалы. – Он лучшее, что со мной случалось, мам. – Тогда мне нечего добавить. Люби его в ответ так же сильно, как он тебя. – Так и делаю, – Арс поднимает бокалы повыше и обнимает невысокую маму. Втягивает запах её волос и целует в макушку. – Отец там что-то долго мучает Антона, пойдём вызволять его.

* * *

— Такси вызовешь, мой хороший? Я немного маме помогу и поедем. Было около девяти, когда парни засобирались. – А сколько тут идти? – допивая третий бокал вина, с немного горящими щеками интересуется Шаст. – А зачем идти? — Ну сколько? – зелёные глаза немного пьяненькие и сильно влюблённые. – Минут двадцать пять. – Прогуляемся? Тут такая зима, в Москве даже в декабре будет слякоть и ноль. Хотя бы немного детство вспомнить. А? — Конечно, – Арсений улыбается и ему так хочется притянуть парня к себе и чмокнуть, провести по кудряхам, но рядом отец, хоть и немного отвлечённый на новости по Первому. – Сын. – Да, пап? – Жизнь одна и она короткая. – Тааак... — Арс не понимает, к чему тот клонит. – Делай то, что хочется. Ты не должен лишать объятий или поцелуев того, кого любишь. Оглядываясь на кого-то, кому это может не понравиться. В разумных пределах, конечно. Молю, не стоит целоваться на Красной площади. Но при нас с мамой можно, мы не кусаемся, – Сергей Александрович, кажется, на глазах становился гей-френдли родителем. Что не могло не заставить обоих парней расплыться в улыбке. – Ну мы потерпим, пап, — смеётся Арсений, всё-таки дотрагиваясь нежно до локонов на чёлке любимого, но недолго, чтобы не повело от нежности, убегая затем к Татьяне Николаевне.

* * *

– Арс! – погода морозная, парни на такую не рассчитывали, поэтому Шаст переплетает их пальцы, стараясь согреть чужие. Он сам мерзлявый, но руки горячие всегда, такая вот особенность организма, которой Попов зачастую пользовался во время зимних гастролей. — А? — Как же хорошо! — Поподробнее. — У тебя охуительная семья! Тебе повезло. — И с тобой? — Ну, я же часть её? — А то! — Но я пиздец соскучился, в гостях тяжело, я хочу тебя трогать постоянно. – Ты же слышал отца? Можно. – Ну нет, это неприлично, даже когда парень с девушкой сосутся и теребонькаются при друзьях или родне, фу. – Согласен. – Я терпел, зато сейчас ты меня трахнешь. – Прям так? – Прям так! — Пошли! – внезапно срывается с места Арсений и несётся к сугробу, который ему примерно до бедра. По ходу накидывая на открытую голову капюшон, он прямо спиной бросает себя в кучу мягкого и пушистого свеженького снега. Это действие немного оглушает, мужчина валяется в глубине сугроба чуть вверх ногами, поэтому бег Шаста видеть не может. Но не проходит и полминуты, как тот наскакивает и валится сверху, придавливая собой, вжимая глубже в снег. Холодно за шиворотом, холодно щекам, рукам, немного даже под штанины джинсов попадает. Арсений немного матерится, особенно от ощущения обжигающих снежинок на шее. Но Антон уже целует его лицо, полностью. Лоб, виски, переносицу, веки, кончик носа, скулы, щёки, тыкается пухлыми горячими губами в чужой рот, безмолвно прося отдачи. Они скатываются назад и вниз, снег снова попадает под одежду и неприятно жжётся, но им уже глубоко похер, потому что Арсений отвечает на поцелуй, который обоим был так необходим и которого они, спустя несколько часов, наконец, дождались. – Я тебя люблю, Арс. Так люблю, бля... Не хочу в Москву, там работа, офис, съёмки, опять видеться по два часа в сутки. А тут ты мой! – Давай вылезать отсюда, котик. И пошли делать тебя моим, – Арсений долго смотрит в глаза нависающего над ним, не веря, спустя четыре года всё ещё не веря до конца, что этот парень – его. – Не встану с тебя, пока не услышу, – надувается Шаст, удивительным образом делая себя ещё тяжелее и вдавливая в снег только глубже. Его глаза блестят хитрожопым огоньком. – Я люблю тебя, Антон, безумно и безнадёжно! — Вот теперь пошли, трахаться хочу, пиздец.

* * *

– Шаст, ну блять, ну как так? – Я нечаянно... – В Омске в десять вечера ты при всём желании лубрикант не найдёшь. – У меня есть крем для рук, у тебя наверняка ещё и для лица. Тащи, посмотрим, какая текстура лучше подойдёт. – Ну ты дурында, — Арсений действительно копается в их рюкзаке на двоих и кидает на постель все тюбики, что находит. Отказаться ни сил, ни желания, ни возможности уже нет, он долгие часы в гостях у родителей только и мечтал что о жопе своего парня. – Презики тоже не положил? — Ну в стрессе я был, всё нахер вылетело, прости. Мы сколько уже вместе, нахуя нам гондоны, ну, Арс? – В отеле я бы не очень хотел оставлять биоматериал, конечно... – Во избежание незаконных детей? – И это тоже. Оба ржут, у обоих стоит уже болезненно долго и тянуще. Арсений заскакивает на кровать и пересматривает, что сам накидал. — Давай этот, он дорогой, шелковистый и не тестировался на животных, – кто бы сомневался, что выберет он в итоге свой замороченный крем для век. А Шасту пофиг, он уже освобождается от боксеров и стягивает их с любимого. Не в силах бороться с собой, насаживается горячим ртом на головку, знакомый и желанный солоноватый вкус бьёт по вискам, собственный член уже подрагивает. – Ты готов на пару кругов? – шепчет Арсений, откидываясь затылком на изголовье кровати, а открытый тюбик крема отбрасывая пока на тумбу. – Потому что я не в состоянии тебя сейчас остановить... – Угууу, – мычит Антон с членом уже в горле, пропуская по нему такую вибрацию, что Попову хочется стонать на пол-Омска. В Шастуне сейчас столько любви к этому человеку, к его понимающей и принимающей семье, к обстоятельствам или судьбе, что вообще свели и познакомили их, к тому факту, что в какой-то момент они дошли до точки невозвращения и признались в чувствах, да даже к этому моменту, к этой секунде, когда обожаемый «супермакси+» член находится у него в глотке. Арсений ощущает, что сегодня по-особенному и не перечит ни в чём, держит за кудрявую чёлку, яростно не насаживается, лишь задаёт темп. Кажется, рот и губы Шаста были созданы для минета, по крайней мере для Попова – это факт. Его собственные ощущения ниже пояса отходят пусть не на второй, не стоит врать, но на полуторный план, когда он смотрит вниз, на эти коричнево-золотистые кудри меж своих пальцев, на широкие, но при этом по-девичьи хрупкие и трогательные плечи, на небольшую сутулость, спасибо росту, которая идёт одному-единственному человеку на всём земном шарике, на худющие длинные руки с почти бесцветными волосками и лёгкой россыпью родинок. Смотрит и тонет в этом парне, уже почти четыре года тонет. – Я обожаю тебя... – непроизвольно вырывается из мужчины, а следом начинает крыть оргазм. Антон в постели частенько делал на его памяти разные глупости, приводящие либо к истеричному смеху, либо к вываленным из орбит глазам, либо к приступу испанского стыда. Поэтому его порыв оторваться от извергающегося члена, довести его рукой, а во вторую собрать весь результат особого шока не вызвал. Поначалу. Пока Шаст, вместо того, чтобы пойти и смыть это в унитаз, не плюхнул это себе на задницу, падая на живот. – Я понимаю, что тебе хочется поваляться после оргазма, но надо поторопиться, а то засохнет и будет только хуже. Смешай со слюной, – даёт он совет, показушно-призывно смотря из-за плеча и размазывая сперму между своих ягодиц. Как же его, такого придурка, не любить, думает Арс, у которого от подобной запредельно пошлой картины уже заново стягивается возбуждение в паху. – Ну скажи, скажи, что я долбоёб, – удовлетворённо шепчет Антон, когда мужчина, действительно не теряя времени, пока сперма жизнеспособна и подойдёт для смазки, ложится сверху на его спину, разводя коленом ноги как можно шире. – Нет, ты нереальный... – Попов уже снова, кажется, на грани безумия, и была бы его воля, он засадил прямо с налёту, чтобы ощутить, как собственная сперма проникает в его мальчика, заполняет его нутро, делая его больше и больше принадлежащим ему, хотя, казалось бы, больше некуда. Но он сцепляет зубы и пробует всего пару пальцев. На удивление, проникает сразу легко, будто его там ждали. Шаст чуть выгибает спину, сводя острые лопатки, на которых также рассыпаны привлекательные редкие родинки. – Давай, родной... побыстрее... я впущу, я щас завою от возбуждения... не тяни... Мы трахались три дня назад... – Я ебу ангела... – как примагниченный, Арсений не может оторваться от этих выпирающих лопаток, но внутри уже работает, сам хочет туда скорее, до озноба по ляжкам хочет. – В аду уже вытащили из котла Гитлера, чтобы мне место приготовить... – Завались, – Антон ржёт, утыкаясь к подушку, а ржать во время растяжки он не любит, потому что все отверстия инстинктивно сжимаются. – Аааарс, очень долго, – буквально минут через пять начинает скулить Шаст, отклячивая задницу и пытаясь ею нащупать и определить стояк. Тот явно присутствует. – Давай, не рассыплюсь, я щас двинусь, как хочу тебя... Попов на свой страх и риск давит весь тестер себе на головку, немного дрочит, распределяя по стволу, вроде бы рука скользит заебись. – Хороший мой мальчик, – шепчет Арсений прямо в ухо, чуть успокаивая, даже когда Антон полностью раскрыт и возбуждён до лопающихся сосудиков в глазах, первый толчок всегда не очень. А сейчас ещё и вместо лубриканта смесь засыхающей спермы, слюны и крема от морщин. – Волосы, – почти басит Шастун, запрокидывая голову, давая любящим рукам сзади полный доступ к шее. Арс стоит на локтях, о которых к концу их секса можно будет забыть, но это меньшая цена за то, чтобы ласкать парня и заглаживать вину за возможный дискомфорт. А тот ещё и вторую руку просит задействовать. Ну что ж... Попов – любовник послушный, поэтому он собирает длинные растрёпанные и уже немного потные прядки чёлки в кулак и оттягивает. Шастун взвывает, хочет жёстче, но уговорить Арса на это всегда крайне сложно. – Еби уже, пожалуйста, блять... – Люби, а не еби, родной... – Арсений берёт какой-то мучительный темп, неспешный, но засаживает так глубоко, что каждый раз в толчке из Антона вырывается хрип, а из глаз - россыпь искр. – Ага... Только жёстче... – Я не могу жёстко, малыш... Ты – моё сокровище... – шепчет прямо в ушную раковину, дыхание такое горячее и влажное, что, кажется, оставляет капельки конденсата. Попов входит так издевательски медленно, что Шасту охота материться и насаживаться самому, да поза не позволяет: Арс частью веса на нём, а локтями слева и справа создан капкан, он полностью контролит процесс, подлец! Но раз за разом толкаясь в простату, Попов вышибает такие стоны, каких не слышал ранее, и это только подстёгивает продолжать так и дальше. Его руки всюду – в волосах, на шее, на колючих скулах, поверх губ. Но когда Шаст глотает два пальца и начинает посасывать их, лаская мокрым шёлковым языком, уже сам Арсений срывается на вой. – Мальчик мой... Любимый... – входит так глубоко, как только способен, впечатываясь яйцами в чужие, сгребает пальцами шелковистые волосы, воет в шею, Антон стонет низко, на грани с рычанием, пальцы из влажного плена не выпуская. – Малыш... Мой, мой, мой... – Ёбтвоюмать... чуть быстрее, любимый... – Шаст уже на грани, стояком трётся о скомканное одеяло, ритмично заглатывает и сосёт пальцы. – Родной, куда ты торопишься? – совсем чуть-чуть наращивая темп, потому что у самого уже гудит в ушах от подкатывающего оргазма, вышёптывает Арс рвано и сумбурно. – Блять, пожалуйста... – уже скулит Шастун, когда его приподнимают под живот, заставляя облокотиться руками о стену за изголовьем постели. Обе руки обвивают за пояс и перехватывают болезненно стоящий ствол и яйца. Дышать становится явно легче. – Да, Арс, да... Арсений... Пиздец... – Любовь моя... Последний толчок, несколько последних движений рукой – и оба взрываются, как гранаты. У Антона залит живот, вытекает по бёдрам из задницы, у Арса рука почти по локоть, но Шаст не пускает в ванную. Рушится на дрожащих ногах навзничь, пытаясь как можно меньше изгадить постельное, и рывком кладёт на себя Попова. – Прости за нежность, ну не могу я с тобой жестить... – тот прижимается всем собой, хотя и понимает, что они сейчас перемажут друг друг просто как свиньи. – Дурак, что ли? Это охуенно, я обожаю тебя... – Шастун, ты ёбаный мир. Уйди, я тебя не вывожу, – Арсений смеётся бархатно, мягко, тянется за поцелуем и получает его. – А почему ты меня раньше так не звал? – Миром? – Нет, – Антон явно смущается повторять, а Арс искренне не помнит, что шептал в порыве нежности. – Говори. – Ну чё ты, сам не помнишь? – Неа. Маленький смущёныш, Господи, Антон, ты прекрасен! Но прекращай стесняться, мы не первый год вместе. – Поворчи тут ещё мне, – парень пытается быкануть, чтобы скрыться за показным безразличием, но выходит у него хреново: расползается в улыбке, не в силах отвести глаз от своего мужчины. – Ну, ты сказал «хороший мой мальчик» – и я чуть не кончил от одного этого... – Я думал, ты презираешь нежнятину, воронежский мачо-мэн, а? – А то, что я изменился давно, кое-кто не заметил, да? – Шаст дует губы, Арсений садится верхом на его бёдра, без какого-либо сексуального подтекста, по крайней мере, на ближайший час, пока они отдыхают, и глубоко целует, проталкивая в податливый рот язык. – Мальчик мой, значит? Хватит быть ещё лучше, чем ты уже есть, я не успеваю влюбляться в тебя сильнее, Антон... – Я не заслужил такого мужика, но очень рад, что ты меня вообще заметил. А теперь... – Шасту всегда сложно даются признания, особенно когда этот человек сидит у него в самых глубинах души, разливается по венам и бежит покалыванием под кожей, поэтому он соскакивает с темы, – в душ, а то в жопе уже неприятно. Каким говном ты лицо мажешь? – На минуточку, Шастун, этот крем стоит шесть косарей, скажи спасибо, что тестеры подогнали по дружбе! – Скажи своим друзьям, что крем - говно, жопа слипается, – парень ржёт, выкарабкиваясь из постели, принимая предложенную руку помощи. – А он, вообще, для местечек чуть повыше как бы, – Арсений бьётся до последнего, защищая свою косметику. Антон смеётся звонко, поправляет взмокшую чёлку, смотрит открыто и влюблённо, а у Арсения есть подозрение, что просто мытьём их сессия в душе не закончится. Потому что его мальчик – просто охуенен.

* * *

Арсений просыпается в 9.40, за окном темень, но организм выспался. Аккуратно вытягивает ногу из плена двух длиннющих ног Шаста, тот недовольно ворочается и заграбастывает мужчину руками. – Золотце, отпустишь меня на поиски кофе? – спрашивает в растрёпанную макушку, которая как раз оказывается на уровне губ. – Любимый... Нет... Спи... — Утро уже. — Да в пизду. — Поспишь? – Да, часик, плиз... – бормочет Антон, не открывая глаз и уже менее цепляясь за Попова, пытаясь дать ему встать, хотя спросонья всё равно рефлекторно хочет сгрести в охапку и прижаться. – Позавтракаю и вернусь, мой мальчик, – Арсений целует его в нос и легонько в губы, почти бесшумно натягивает джинсы прямо на голую задницу, на ощупь берёт толстовку со стула, которая оказывается Шастуновской «АШ», и выходит из номера. – В Москве только шесть утра, а на моей родине который час? Самое время поесть, – мужчина записывает кружок для их телеграм канала, берёт в кадр аж две чашки капучино, кусочек омлета с томатами и круассан. Буквально через пять минут прилетает кругляшок от Матвиенко. – О, Арс, ты в Омске, что ли? А я думал, что ты не ложился ещё, как и я, – Серёжа едет куда-то, а скорее всего, откуда-то. Под глазами мешки. – Серёнь, умоляю, веди аккуратно. Круто, конечно, что появится стена твоего имени и надписи в арках «Нож в печень, Матвиенко вечен» , но ты нам пока живым нужен, – записывает Арсений, почему-то начиная с круассана с шоколадом, видимо, сахар рухнул, надо нагнать. – Арсюша, не переживай, я накануне проснулся в семь вечера, поэтому спать ещё не хочу. Если кому интересно, еду с вечеринки, сыт, трезв, но немного умаялся. А граф у родителей или ведёт мероприятие? Хм, Антоха должен был предупредить Шеминова. Радует, что информация не полилась за пределы продюсера. – Да, Серёж, первый вариант. Навестил родителей, сестру и племянниц, – Арс салютует в камеру второй чашкой капучино, жмёт отправить и принимается за омлет. – Хуя вы ранние пташки, – кружок Позова врывается в чат. Он прямо в постели, помятый и еле разлепивший глаза. – Димуль, а ты куда поднялся? – Матвиенко перехватывает слово в слово фразу Попова и тот решает не дублировать. – Это вы, козлы бездетные, можете распивать рафы в сибирских отелях или возвращаться утром с тусовок. У пап одна задача: поднять свою тушу с кровати и отвезти детей в сад. – Сочувствую, Поз, ну правда сочувствую. Вези давай, я за тебя ещё чего-нибудь съем. Как раз что-то не наелся ни фига. Скажи, чего? – Арсений проглатывает омлет, но действительно не ощущает сытости. – Ого, наш мистер-я-вечно-на-диетах и я-наедаюсь-капустным-листом никак справился с рпп? – хуярит Сергей прямо на двести двадцать тысяч подписчиков, обнажая один из секретов друга, которого он стыдился и который даже Шасту не озвучивал, тем более, с его появлением в жизни пищевое поведение нормализовалось. Позов, спасай, умоляет Арсений, игнорируя круг друга-пиздобола. – Ну, Арсюх, поскольку я сам сейчас только американо успею перехватить по дороге, то скушай там за меня то, чем я люблю завтракать. Трёхэтажный бургер с бараниной, например, – ржёт Дима, записывая ответ в ванной, с пеной от зубной пасты во рту. – Пацаны, доброе утро. Я проснулся и не поверил, что в 6.30 вы уже накидали одиннадцать кружков. Арс, тебе выговор, как заводиле всего этого раннего шабаша, – проснувшийся Стас выглядит ничуть не лучше Димы. – Арс, а когда ты, кстати, домой? – Серёжа не в курсе цели поездки в Омск и вообще её существования, а у них продолжение тура через три дня. – Сегодня в 17.40 уже самолёт. Днём ещё к родителям заскочим и назад, в Москву, – уплетая нехилую тарелку овсянки, которую успел принести, пишет Попов. Отправляет и понимает, что пизданул лишнего. У круга уже три тысячи просмотров, его стопудово кто-то успел сохранить, поэтому удалять и перезаписывать в единственном числе – только более палевно. Ну получит по шапке от Стаса – значит получит, не впервой. Неспешно допивая кофе и ощущая, как организм наполняется энергией и желанием жить, Арсений листает тикток, иногда выцепляя какие-то фанвидео по Артону, смешных котов или старые нарезки «Импровизации». Телега оповещает о новом сообщении. На экране растрёпанный и такой родной Шастун. Уже включил искусственный свет, чтобы не палить, что в Омске, в отличие от Москвы, сейчас почти рассвело. – Так, Арс, я не Димуля, но я бы сейчас слопал всё то же, что и ты, только омлета три кусочка, а круассана два, пожалуйста. Хороший мальчик голоден, – он улыбается одной из своих самых очаровательных улыбок прямо в камеру и отключается. «Две минуты, котёнок» – пишет Арсений уже в личку, как же он боится ошибиться и всегда тщательно проверяет, в тот ли чат отправляет. А то были случаи, которые вездесущий твиттер так и не смог объяснить для себя и забыть. И идёт с подносом к раздаче.

* * *

– Арс, Арс, Арс, Арс... — Шаст обожает повторять, смакую его имя, пробуя сперва на кончике языка, потом перекатывая во рту, чтобы вкус полностью раскрылся. Оргазм уже близко, парень вцепился в отросшие на затылке волосы и практически трахает в рот. Арсений не против, лишь немного контролит глубину, обхватив ладонью основание. Член Шастуна — это лучшее, что было у него во рту. Совсем немаленького размера, даже чуть толще собственного, с крупной головкой, с красивыми чёткими венками, даже с чуть горчащей от курева спермой, всё равно самый восхитительный и желанный. Телефон пиликает входящим сообщением сразу у обоих – работа. Попов не отвлекается, прилежно ведёт Антона к разрядке, захватывая по пути туда же и свой стояк через расстёгнутую ширинку джинсов. Выгибает спину, открывает шею, облизывает губы – Арс готов смотреть на это вечно. Сам неаккуратно выстреливает на бёдра Шаста, тот улыбается счастливым котом. Сытым, залюбленным прямо с утра. Подтягивает Арсения на себя, снова наплевав на сперму между ними. Выселение через час, ещё будет время сполоснуться перед прощальным обедом у Поповых. – Мальчик мой... Посмотришь, кто писал? – Ты смотри, привыкнешь и ляпнешь это где не положено, а это слишком интимно, только для моих ушей, – Антон плывёт в улыбке и тянется за телефоном. — Стас. О, в наш тройничок написал. «Вы палитесь» и скрины из твиттера. – Что там? – Твоя фраза, что «заскочим», моя толстовка на тебе за завтраком и... – Твоя просьба принести еду в постель? – Арсению почему-то не боязно уже давно, его так всё заебало, что он порой делает, что хочет и как чувствует, не слушая здравый смысл и Шеминова, поэтому он только смеётся, утыкаясь Антону в ярёмную ямочку. – Так точно, родной, – парень лишь целует взъерошенную макушку и черкает что-то быстрое в ответ. Только спускаясь к ресепшену, Арсений заходит в чат, состоящий действительно из них троих, который он сам же и назвал «Артон», дабы позлить продюсера, и читает: «Нет, Стас, просто ЖИВЁМ»

* * *

– Антош, ну я понимаю, что ты трепетно относишься ко всем мамам, но не кажется тебе, что это немного чересчур? – Арсений вроде и ворчит, глядя на еле прошедшую по параметрам ручную кладь, но и ржёт одновременно. – Отвали. Я такого никогда не ел, нет ничего похожего даже в рестиках Москвы, – тот защищает своё желание взять всё, что вручила им Татьяна Николаевна с собой. – Ты такой противный сын, пиздец. Всё, мы тебя из семьи исключаем. – Ладно, посмотрим, исключатель, насколько тебя хватит, – Арсений включает кружки, которые ребята набросали, пока они были заняты друг другом. Позов: Антох, а где это ты? Почему в офисе только мы со Стасом? Оксана: Арсюх, передавай привет дяде Серёже и тёте Тане. Очень жду декабря и чизкейк твоей мамули! – Надо будет поделиться завтра, – хмуро смеётся Шаст, кладя подбородок на плечо любимого, притираясь кончиком носа к скуле, чтобы тоже смотреть круги коллег. Стас: Парни, мы тут с Демидом вам придумали загадки, поиграем? – Профессиональный уводчик от темы нашего местоположения, – фыркает Арсений. Далее Дима и Серёжа действительно что-то отгадывают, что Попов просто пролистывает, хотя, кажется, Серёжка даже победил. Антон достаёт телефон и пилит кружок на их канал. – Пацаны, мы летим в Москву. В Сибири уже зима, вчера погуляли, повалялись в сугробах, я таких с детства не помню. Нас очень вкусно накормили. И, Окси, завтра принесу в офис кусочек чизкейка с черникой. Если сам не сожру всё вечером. Татьяна Николаевна надавала целую сумку с собой. Говорит, я очень тощий... Арсений сидит с огромными глазами и не верит, что он опубликует этот круг. В твиттере после него останутся одни угли. Возможно, инсту и телегу тоже немного выжжет напалмом. – У нас до взлёта уже... Сколько? – Шаст обращается к любимому мужчине, беря его в кадр, сам немного прильнув обратно к его плечу. – Три минуты. – Три минуты, поэтому увидимся завтра в офисе, – Антон показывает V, улыбается и действительно отправляет. – Раньше подрывателем жоп Стаса и фандома был я, Антон. Не забирай корону, – Арсений до сих пор немного в шоке, но его хороший мальчик уже взрослый и сам принимает решения. Поэтому если так – значит так. Он накидывает капюшон и включает наушники, желая на три с половиной часа полёта просто расслабиться и не думать о том, как их натянут на земле. Ощущает лёгкий быстрый поцелуй на губах. Антон, ты совсем охуел? Мы не договаривались выходить из тени прямо в самолёте Омск-Москва, хоть и полупустом! Шаст довольный и расслабленный, как никогда, выковыривает левый наушник, вставляет себе, берёт руку мужчины и переплетает их пальцы на подлокотнике между. – Вот так лучше, а то чё как неродной?