Телефонный разговор

      Холодный февральский вечер, который был, однако немного теплее предыдущих, что можно было судить по мокрой грязи и каплям с сосулек на крышах домов. Иван всё ещё ходил в своём вечном потрёпанным за столько сотен лет шарфе; в тёплом пальто, купленном, кажется, в 85-ом году на каком-то московском рынке у метро (удивительно, что оно ещё было пригодным к ношению за столько лет использования). Почему-то именно сегодня он наконец заметил, что валенки уже утопают в рыхлом, смешанным с песком и ещё бог знает с чем, снеге. Может это от того, что он купил сегодня подсолнухи. «Эти цветы разве можно купить в феврале?» - спросите вы, а я отвечу: «Кто ищет, тот всегда найдёт». В общем, может именно из-за них Иван смог заметить пока робкое и еле заметное наступление Весны, которое, конечно, сперва закончится провалом. Зима, что взошла на трон в середине декабря высокой девушкой в ослепительно белой шубе, с блестящими, как ледышки, глазами, сейчас была глубокой сгорбившейся Старухой в рваной грязной тряпке на плечах. Озлобившись на мир, закрыв свою душу непроходимым холодом, она сидела на троне, не желая его никому добровольно уступать. Но к середине апреля, а в северных краях может и до самого июня, Весна накопит сил и сгонит Старуху с трона, и наступит новый чистый и счастливый мир.       Иван поднялся в свою однокомнатную квартиру. Её вид и обстановка вам, конечно, хорошо знакома. Каждый в ней был хоть раз, а может кто-то из вас в ней жил и живёт. Находится она в доме этак 1963 года постройки; время в ней будто остановилось с советских времён: прихожая самая простая, напротив двери висит большое прямоугольное зеркало, около него картина какого-то моря. Слева до упора кухня, в которой кое-как вмещаются шкафчики, раковина, стол для готовки, холодильник и стиральная машина, которая давно понимает, что не родня этой компании, поэтому молчаливо и одиноко стоит у окна всю жизнь, пока не поломается. Комната же была велика для одного, но уже мала для двух. У одного угла стоит простая деревянная кровать, около которой висит красный ковёр, настоящий персидский; посреди комнаты стоит круглый стол с большой стеклянной вазой, и лежат на нём брюки, которые обязательно будут заштопаны вечером; небольшой широкий красный диван с узкими подлокотниками, покрытый зелёным покрывалом; шкаф, кресла, аккордион на одном из стульев в углу под образом Василия Блаженного– всё это виды вам известные.       Брагинский разулся в прихожей, снял верхнюю одежду, поставил цветы в вазу, идеально им подходящую по размеру, и с тяжёлым вдохом лёг на диван. Он закрывает глаза от усталости. Она была вовсе не той, с которой сталкиваются люди от большого количества дел и быстрого темпа жизни, нет, это была усталость от жизни. Пусть век стран течёт иначе, чем у простых людей, но это только сильнее подкашивает психику. Они сталкиваются с проблемой, с какой сталкивались молодые парни, когда они, вернувшись домой из Чечни, сталкивались с совершенным равнодушием к ним, к событиям, которые происходят на Кавказе, даже со стороны родных. И не можешь привыкнуть к этому, и не можешь забыть те дни, и сердце становится черствым, однако продолжает тупо ныть, вспоминая те дни.       Вскоре тишину бесцеремонно нарушил телефонный звонок. Брагинский нехотя поднялся с дивана и снял трубку; машинально произнёс: «Аллёё?», уже готовясь к тому, что это вновь окажутся мошенники, и окончанию разговора. Но с другого конца прозвучал до боли знакомый голос, который он смог узнать в толпе из тысячи людей. - Ванечка?.. Привет. Это я, Оля, - голос был спокойным, голос был человека, будто смирившегося со своей участью. Брагинский не мог поверить своим ушам. Неужели это была правда она, его сестра. После распада СССР они редко общались из-за внутренних проблем, с которыми они все до единого столкнулись. Нужно было в первую очередь думать о благосостояния своего народа, не было времени на встречи и разговоры. А после событий 2014 года их боссы запретили им общаться и переписываться, поддерживать любую связь как личности. - Оля? Не могу поверить, что это правда ты!, - спустя короткую паузу ответил он, не скрывая радость. – Мы так давно не слышали друг друга, не знали, что же происходит там с нами. Честно говоря во всей этой суматохе я перестал замечать мир вокруг себя, думать о чём-то, вспоминать о вас с Наташей. - А я тебя каждый вечер вспоминала. – проговорила она с грустной улыбкой, которую Иван не мог не почувствовать, за что ему стало стыдно. – Каждый вечер думала: «Как живут братик и сестрёнка?; насколько у них всё плохо?; надеюсь, не хуже, чем у меня. Надеюсь, мы сможем когда-нибудь вновь увидеться». Но, честно сказать, в последнее время я чаще стала нарушать эту «традицию», всё больше давления со стороны босса и чувства вины и ответственности перед народом. Ах, - она тяжело вздохнула, - Как мне хочется вернуть те дни, когда мы были все вместе. - Да, я тоже скучаю по временам Совета, когда мы жили все вместе большой семьёй и жили под одной крышей. Мне порой кажется, что было бы неплохо вернуть то время. - Нет, - холодно и кратко ответила она, что ввело Брагинского в резкое недоумение. – Это было ужасное время, особенно первая половина с голодомором, многочисленным репрессиям и дискриминации моего народа. Я понимаю, ты вовсе не виноват во всём этом. Мы созданы, чтобы правителям через нас было легче общаться с народом, который должен был жить хорошо, но нас поставили на колени и подчинили себе. Они нас могут бить, и наше тело будет чувствовать ужасную боль, они могут унижать народ, и снова наше тело и душа будут ужасно болеть. Но всё же лучше быть самостоятельной, ведь так никто твой народ не сможет безнаказанно обидеть никто. Да, я часто плачу по ночам от собственного бессилия, я не знаю, что делать, я слишком долго была под властью другого государства. Мне кажется, что из-за моей слабости и страдают мои люди; моя земля не богата нефтью и другими полезными ресурсами, в Европе тяжело жить, развивая только сельское хозяйство; у меня слабо развита экономика, система образования, мою культуру часто не воспринимают. Я устала. – говорила она это всё не прерываясь, словно читала давно знакомый текст по бумажке. Видно было, что это всё мучало её не одно десятилетие, может даже столетия! И говорила она всё это с ужасной тоской, с бессилием, которое понимает, что ничего не сможет поделать с этим, а потому лишь надеется на будущее и терпеливо ждёт своего момента. - Ты ни в чём не виноват, Ванечка. Ты никогда не был виноват во всём этом, но в прошлом веке ты правда слишком увлёкся… Ты сам установил для себя рамки добра и зла, сам установил границу дозволенного. – она говорила, будто мать объясняет своему ребёнку истину, которую он должен будет усвоить на всю свою жизнь. Брагинский в ответ молчал, немного нахмурившись. Неужели она звонила ему только чтобы отчитать за прошлое? - Ванечка, извини…. Я не для этого тебе звонила. – словно прочитала его мысли после ответила Оля. Я ужасно скучаю. Как теперь он мог злиться на неё, на свою сестру, которая просто хочет поговорить, которая излила ему то, что никому ре могла рассказать много лет? - Оля, ты помнишь мать? – спросил он. - Киевскую Русь?.. Нет, я давно её забыла. Я не помню ничего чётко до века семнадцатого. - Я тоже её не помню. Ты старше, подумал, вдруг вспомнишь. - Жалко, что о ней совсем не осталось никаких упоминаний – со вздохом ответила она. - Да, однако я помню, кажется, её теплые обьятия и ту нежность и заботу, что она дарила нам. Я не помню её внешность, её голос, то, что она нам говорила, что мы делали, однако я верю, что она нас искренно любила и хотела нам лучшей жизни. Страны в те времена исчезали и появлялись постоянно. И многие из них не оставляли после себя никого, как Хазарский каганат например. А что испытывала мать, когда у неё появились мы? Это ведь значило, что она точно умрёт, но её место займёт кто-то другой. - Думаю, она любила нас больше собственной жизни, иначе она попыталась бы нас убить, а если нет, то мы бы не пытались вспоминать любовь, что она нам дарила. Она развивалась и росла для нашего благополучия, лучшей жизни и величия. Жаль, что всё, что она строила, разрушилось, а что желала для нас – не сбылось. – вновь в голосе девушки послышалась ужасная грусть. - Оля…Оля, я обещаю, что однажды мы будем вместе, мы будем счастливы хотя бы час, хотя бы одно мгновение. Мы: ты, я и Наташа – встретимся на закате летом в подсолнечном поле, земля будет засыпать, теплый ветер несильно качать подсолнухи. Мы будем вместе не как страны, объединившиеся в одно, а как люди. И я вас двоих обниму крепко-крепко, как делала, наверно наша мать, когда гуляла с нами на рассвете (я думаю, что она так делала), и тогда мы будем искренно счастливы, как в те безвозвратно ушедшие времена Киевской Руси! и тогда нам ничего больше не будет нужно. - Ваня! – вскрикнула Оля, но тут же прервалась связь. Видно её босс узнал о нарушении его запрета и предпринял меры. Иван послушно выслушал все гудки окончившегося разговора. Он простоял на месте, смотря куда-то в пустоту безжиненными глазами. Уже наступили сумерки, в комнате стало темно, но ещё хорошо были видны очертания предметов, когда Брагинский вышел из транса и тяжело вздохнул. Он подошёл к вазе с большими и яркими подсолнухами, приблизился к их цветкам и заплакал тихо, только слёзы бесшумно капали на жёлтые лучи цветов. И в этой серой мрачной комнате, похожей на душу Брагинского, подсолнухи были словно одинокими, но яркими проблесками надежды на лучшее будущее, надеждой на хотя бы миг счастия, такого, когда они были рядом с матерью.