Вернулась

      Долгий, изматывающий зимний тур с концертами по всей России, наконец, закончился.       Было странно снова возвращаться в свою старую квартирку на Фрунзе, выныривая из омута сцен, вспышек камер, криков фанатов и сотен тысяч счастливых лиц.       Тот темный февральский вечер был пропитан запахом возвращения. От него упрямо веяло одиночеством и стремительно кончающимися в пачке папиросами. На улице шел снег, а в душе стоял непроглядный туман.       Открыв входную дверь, стоя с двумя массивными чемоданами в руках, она на какое-то время недвижимой восковой фигурой застыла в проеме. В нос ударил запах средства для мойки полов. Видать, старушка соседка, которая милостиво согласилась приглядывать за квартирой во время ее разъездов, совсем недавно наводила порядок.       Она пыталась разложить в голове по полкам мысли. Она здесь. Она дома. Вернулась... Сколько бы раз она не возвращалась сюда после бесконечных туров, каждый раз все ощущалось как впервые. Но ведь раньше... Раньше все было по другому. А, впрочем...       В квартире было тихо и пустынно. Оставив чемоданы у стены прихожей и стянув с себя сапоги с носками, Земфира прошлепала босыми ногами вглубь своего жилища. Верхний свет включать не хотелось, потому единственным источником освещения стала напольная лампа у кровати.       Чтобы хоть как-то заглушить давящую на уши тишину, певица открыла нараспашку окно гостинной. Шум машин, полосующих светом фар время от времени стену напротив окна, успокаивал, прогоняя нахлынувшее чувство дезориентации. Морозный воздух напоминал о ее материальности и способности чувствовать хотя бы холод.       Нужно было сходить в душ.       Подставляя голову струям теплой воды, она прикрывала глаза, пытаясь гнать от себя навязчивые, затягивающие несуществующую петлю на шее, мысли. Но мысли это не бродячие собаки. Мыслям не рявкнешь угрюмо "брысь", не прогонишь криками.       Запотевшее после душа стекло зеркала не давало ей увидеть свое осунувшееся лицо, запавшие глаза и темные мешки под ними.       Накинув одни лишь джинсы на распаренное тело и не став сушить голову, певица принялась расхаживать по комнатам, не до конца осознавая свои действия.       Она курила одну сигарету за другой. Пепельница, которую женщина по привычке нашарила под батареей, быстро наполнялась бычками. Пальцы на автомате сбивали накопившийся на конце папиросы пепел и несли ее ко рту.       Состояние апатии преследовало ее вот уже больше чем полгода. Именно столько прошло с той роковой ночи, звука громко хлопающей двери этой самой квартиры и падения в никуда. До сих пор ей иногда снился отдаляющийся по лестнице звонкий чеканящий цокот каблуков и угасающий аромат дорогого французского парфюма.       Она не винила ни себя, ни ее. Обе чувствовали, что этот конец близко. Ей было тесно в мозгу, что-то разрывало внутренности, кромсало в фарш чувства. Она не была свободна, пока рядом с ней находился этот человек. Она пыталась оправдываться этими фразами, но лишь сильнее укреплялось понимание, что она, попросту, привязалась к слишком свободолюбивой женщине, будто последняя псина к своей хозяйке. И вот, наконец, в ту ночь все дошло до точки невозврата, поставив впопыхах написанное "la Fine"¹ в конце главы их истории.       Она не заметила, как в ее руках оказалась бутылка крепкого виски из мини-бара на кухне. Горячительное лилось прямо из горла ей в рот, но состояние опьянения все никак не соизваливало заполонить сознание. "Да, дурная алкоголичка... " - грустно усмехалась певица сама себе. Давно заполнивший гостинную морозный воздух вызывал дрожь по нагому телу, голове становилось холодно от мокрых волос. Она каждый раз хрипло кашляла, туша бычок о пепельницу.       Новая сигарета. Зажигалка уже на полпути к ней. Звонок в дверь. Часы показывают без пятнадцати минут час ночи. Гостей она не ждет.       Медленно бредя по коридору и прикидывая в сознании варианты нежданных ночных посетителей, Земфира мусолит в зубах сигарету, которой так и не коснулось пламя зажигалки.       Ей плевать, что она в одних лишь джинсах, плевать, что голова еще не успела высохнуть и вид у нее такой, будто она только что вылезла из могилы.       Плевать на все.       Когда она уже стоит перед входной дверью, трель звонка повторяется вновь.       Если это папарацци, Земфире хочется, чтоб ее засняли так, неожиданно и подло, чтобы СМИ потом еще долго вылизывали эти компрометирующие фотографии, чтобы было хоть что-то будоражащее ее давно уже утерявшую краски жизнь.       Но когда она чуть приоткрывает дверь, опираясь о косяк, перед ней не стоит силуэт проворного безликого человека с фотоаппаратом.       Высокая, закутанная в кремовое меховое пальто фигура в темно-зеленых сапогах на внушительном каблуке. Красная помада, четким контуром очерчивающая полоску губ, припорошенные снегом белесые волосы. Сумку на плече цепкой хваткой сжимают руки в кожаных перчатках.       Мир застывает. На улице идет снег, а туман в душе становится более редким. А Земфира стоит, не шевелясь, будто боясь спугнуть наваждение, вот так, опершись о косяк входной дверь, в одних джинсах и с незажженной сигаретой, зажатой между зубами. Глаза стеклянные, взгляд дикий.       Женщина напротив нерешительно мнется, а затем, чуть подтолкнув оцепеневшую певицу, тенью прокрадывается внутрь квартиры.       Земфира ничего не видит. От волнения ей становится тошно. Наваждение не исчезает.       Звук застежки на сапогах возвращает ее на землю.       Она здесь. Она настоящая. Она вернулась. Вернулась с ее же возвращением. Она носит все тот же парфюм.       Сняв сапоги, женщина подходит к Земфире. Аккуратно и молча берет ту под локоть, ведя в гостинную. Земфире кажется, что хозяйка квартиры здесь не она. – Ты совсем уже сдурела с мокрыми волосами окно держать распахнутым? – Первая фраза, произнесенная этими губами в ее адрес впервые за больше чем полгода.       Женщина, что-то ворча, захлопывает окно. Замечает пепельницу и бутылку, брезгливо морщится и относит это все на кухню.       А Земфира стоит. Стоит неподвижно, не дыша. Лишь взгляд метается вслед за светловолосой. – Рената... – Шепчет она, в сторону кухни, но голову не поворачивает. Все стоит, не шевелясь, лицом к злосчастному окну.       Она мелко вздрагивает, когда сзади её обвивают мягкие руки, и к спине прислоняется тело. Чужое дыхание опаляет правое ухо, запах парфюма становится отчетливее.       Кажется, женщина что-то говорит вполголоса с но разобрать ее слова получается с трудом. – ... Передышка... Пауза... Финита ля комедия... Тур....       Руки такие теплые. Так нежно сжимают ее поясницу, поглаживая живот. И голос, не тот жиманный, публичный, с нотками легкого превосходства, а чистый, без притворства. – Ты, как всегда, не слушаешь? – Да, она раскусила ее на раз два, как раньше, она видит ее насквозь. – Рената? – Зачем-то повторяет Земфира любимое имя, которое так яростно старалась забыть в последнее время. – Я здесь, Зе. – Литвинова успокаивающе покачивает ее в своих руках, будто мать, убаюкивающая младенца. – Ты вернулась? – Не веря, спрашивает певица. Вместо ответа ей в затылок утыкается ровный нос, резко вздыхая и тем самым щекоча кожу голову. Они продолжают стоять. Тишина уже не давит с такой силой на уши. – Зе, я подумала, и... – Начинает Рената. – Может, начнем все сначала? В голове гуляет сквозняк, который недавно гулял по квартире. – Я... Я не знаю... – Шепчет она, хватаясь за обвивающие ее руки, как за спасательный круг. В груди вдруг разливается так давно позабытое чувство тепла. Оно прорастает стремительно, ярко-алыми артериями маков, распаляя в груди было потухшее когда-то пламя. И ей, почему-то, кажется, что все будет хорошо. На улице идет снег. Туман в душе по-тихоньку рассеивается...