i.
14 февраля 2022 г., 20:37
Поместье графа Руневского
С последнего приёма у Столыпина, на котором им обоим довелось побывать, прошло некоторое время. «Некоторое» — это явно недостаточное для того, чтобы трагические события вечера окончательно стёрлись из памяти. Руневский повидал немало за свои сто одиннадцать лет. Сложно было сказать, что приём оставил в его памяти неизгладимое впечатление — больше он переживал за восприятие Алины. В конце концов, она совсем недавно стала вампиром и могла, что ж… неверно оценить преимущества своего бессмертного положения. Но, возможно, это был уже пройденный этап. Руневский приложил немало усилий, чтобы убедить Алину в том, что вампиры в сущности своей не такие уж и монстры. А если и монстры, то не страшнее всех остальных, скитающихся по русской земле. Он бы соврал, если бы сказал, что вечер не оставил за собой совсем уж никаких потрясений и ярких воспоминаний. Возможно, это было даже цинично, но слёз Алины он не забудет вовек. Он был поражён. Сто одиннадцать лет — это немало слёз, но таких жемчужин он прежде не видел. Его сердце замирало лишь об одних воспоминаниях о пламенной речи разочарованной, пережёванной зубами революции Алины. Её твёрдый взгляд, непоколебимая уверенность в новом обличии и блестящая влага в уголках глаз навсегда, кажется, закрепятся в памяти Руневского. И — её вальс. Он был бы безоговорочным дураком, если бы не пригласил её тогда. Он действовал машинально и уверенно; сейчас же, думая о прошедшем вечере, даже не мог вспомнить, откуда в нём взялось столько этой пресловутой уверенности. Сейчас он ведёт себя точно так же: уверенно и отстранённо. Будто бы это не он балует себя воспоминаниями о приёме, после которого прошло уже «некоторое (но явно недостаточное для забвения) время». Будто бы не он думал об Алине всё это короткое «некоторое время». Наверное, кто-то другой. Поместье Руневского достаточно большое, чтобы Алина чувствовала себя здесь в безопасности. Александр не преследует её и не следит за ней. Он и сам в некоторой степени прячется за своими границами, в спокойном ожидании проводя часы умиротворяющего одиночества. Поэтому, когда Алина сама приходит к нему и останавливается в арочном проёме, он лишь поднимает на неё удивлённый взгляд: неужели что-то случилось? — Руневский, вам здесь не скучно? — она вздыхает, как и улыбается, негромко и как-то ненадёжно спокойно. — У Вас в поместье совершенно ничего не происходит. — Я не люблю светские приёмы, — он мягко улыбается, сразу же откладывая свежую газету, — да и Вы, как я понимаю, тоже не стремитесь выходить в свет. Алина негромко хмыкает и, заложив руки за спину, проходит вдоль стены. Остановившись у граммофона, покоящегося в отсутствии музыки, она проводит пальцем по лакированному дереву. Рядом, выстроившись в ряд, хранились пластинки. Коллекция Руневского не отличалась поразительной многочисленностью и разнообразием, но несколько любимых пластинок он бы сумел выделить. — Вы что-то ищете? — Да… думаю, да, — медленно кивает Алина, приподнимая и вытаскивая то одну, то другую пластинку в бежевой обложке. — У вас есть какой-нибудь… вальс? Сердце приятно толкается в груди, напоминая Александру о своём существовании. Кажется, он давно не чувствовал себя настолько чувствующим и настоящим, как сейчас. Появление Алины в его поместье действительно меняет обстоятельства до неузнаваемости. Это даже немного пугает, хотя в большей степени, разумеется, интригует. — Возьмите Шопена. Вальс номер семь, — рекомендует он как-то отстранённо, будто бы равнодушно. Он бы хотел взять газету обратно в руки, чтобы придать своему виду ещё большего хладнокровия, но всё же решил оставить эту идею. Алина какое-то время тихо перебирает пластинки, прежде чем находит Шопена. — Наверное, вы будете смеяться, но я совсем не разбираюсь в музыке, — почему-то решает поделиться она. — Возможно, мне даже должно быть стыдно. — Ну, что вы, право, — Руневский улыбается шире, приятно поражённым таким очаровательным откровением, — будто бы вас за это следует уничтожить. Это всего лишь музыка, и всё, что вам нужно сделать, это услышать её. Разумеется, если вы того хотите. — Хочу, — как-то машинально отвечает она, осторожно придерживая пластинку за самые её края. — А ещё, Руневский… может быть, вальс — это всё-таки не так плохо. Ну, вы знаете… — она резко обрывается на полуслове и оборачивается, вспыхнув, будто свеча. Руневский смотрит долго и очарованно, не в силах отвести взгляд. — Знаю, конечно, — он медленно поднимается с места, но и сам не знает, зачем. Будто бы движимый какой-то высшей, ещё более сверхъестественной, чем он сам, силой. Поднявшись, он не двигается с места, только машинально закладывает руки за спину. Алина смотрит как-то растерянно, но в большей степени — смущённо. Она оборачивается к граммофону и ставит пластинку, осторожно приподнимая иглу. Диск тихонько шелестит, с шуршанием делая первый оборот. Алина отступает на пару шагов, и из ракушкоподобной трубы раздаётся музыка. — Так, может… хотите потанцевать? Я обещаю смотреть вам прямо в глаза, — выдыхает она уверенно и серьёзно. Обернувшись к Руневскому, она предстаёт перед ним в очаровательном смущении и при твёрдых намерениях. — Ну, раз так… неужели я могу отказать? Тем более, когда приглашает дама, — Руневский в пару шагов сокращает расстояние между ними, но сохраняет почтительную дистанцию. Алина подходит ближе и даёт ему свою руку. Возможно, даже больше, чем просто руку. Зал наполняется воспоминаниями вместе с музыкой. Различий немало, но для Александра это не имеет значения: он видит перед собой Алину, прикасается к ней и держится так же осторожно, как в руках держат хрупкую хрустальную вазу. Алина едва ли отводит взгляд, и теперь настала очередь Руневского потерять себя в ней окончательно. Время будто бы останавливается, а вместе с тем и бежит в темпе вальса, на три счёта, свободно перемещаясь по комнате. Алина кружится плавно, возможно, слегка неумело, но Руневский находит это до умопомрачения прекрасной её чертой. Танцевать с такой девушкой — не иначе, как великое счастье. Именно счастьем можно было назвать это тёплое, тоскливое и ласковое чувство, раскрывающееся у него в груди, как цветок. Алина не нуждается в бальном платье, блестящих украшениях и высокой причёске, чтобы приковать к себе взгляд. И если в обществе женщину принято считать существом коварным и непременно знающим о своей привлекательности, то Алина, наверное, исключение. Руневский отчего-то считал, что она даже не представляет, насколько прекрасно всё её существо. Но, вероятно, он мыслил чересчур наглым и свободным образом. Алина доверяется ему во время танца. И это хрупкое, мимолётное чувство доверия ни с чем невозможно спутать: такое испытываешь раз в жизни, и оно больше ни на что не похоже. Александр осторожно кружит её, и Алине кажется, будто бы на потолке начинают мерцать звёзды. Мерцать и падать, как падает она, как падает Руневский. Они падают в этот вальс с головой, падают вместе. Падают на счёт раз-два-три, раз-два-три… Они танцуют бог весть сколько. Лишь когда пол под ногами замирает, а ровное дыхание в грудной клетке вдруг сменяется взволнованными вдохами-выдохами, они останавливаются. Руневский смотрит растерянно, растрёпанно: он блуждает взглядом по лицу Алины, точно пьяный. Как будто что-то в нём потерял, но, впрочем, тут же нашёл. Её грудь прерывисто приподнимается и опадает, сердце стучит как-то мучительно громко, волнительно. Нос к носу оказавшись перед Руневским, она не испытывает страха — скорее, загорается от щёк до кончиков ушей, вспыхивает и горит тёплым, красновато-нежным огнём. Её губы кажутся чуть более покрасневшими, чем обычно, и Руневский не может отвести от них ни взгляда, ни себя самого. Возможно, это непозволительная грубость и дерзость, но Руневский — точно пьян, потому что в ушах всё ещё звенит вальс, а в руках едва-едва вздрагивают белые руки Алины. Они едва-едва соприкасаются носами, и Александр хочет коснуться её губ своими, но… …внезапно его останавливают, осторожно и трепетно прижимая палец к растерянным и сухим губам. В Алине безоговорочной наглости оказалось намного больше, чем в Александре. И это привело его в невыразимый восторг. — Наступил… момент иррационального, — смешно выдыхает она, не без кокетства приподнимая брови, — и я вынуждена откланяться. Она отстраняется медленно и будто бы играючи, а Руневский замер: ни вдоха, ни выдоха сделать не может. Лишь собравшись с мыслями, он выдыхает какой-то радостный смешок и прикрывает лицо пальцами своей руки. Алина скоро уходит от него, впопыхах и заметно повеселевшая. Будто бы окрылённая каким-то волшебным, чарующим и непременно тайным чувством. Впервые за все сто одиннадцать лет своей жизни Руневский почувствовал, что его щёки по-настоящему, по-человечески вспыхнули жаром. На губах родилась и задрожала нежнейшая усмешка. Ох, Алина.
