Да не во сне, а где-то около

За окнами завыл ветер: такой сильный, что даже сквозь толстые стёкла было слышно. Наверняка студёный и пронизывающий до костей; не хотелось бы в такую погоду оказаться на улице! К счастью, в камине весело потрескивали дрова, а на расставленных кругом в общем зале креслах лежали тёплые пледы. Дети вбежали в зал, и мигом все кресла оказались заняты. Самые маленькие путались в пледах и недовольно сопели, но помощи не просили. Женщина, стоявшая у окна, усмехнулась. Они тоже в детстве были такие же — всё мечтали делать сами, как взрослые. Вплоть до мелочей. — А будет сказка? — спросил один из старших мальчишек, с сильным земенским акцентом. Он уже уютно устроился на сиденье с ногами, из-под толстой яркой ткани пледа высовывалось лишь любопытное лицо. Женщина щёлкнула пальцами. Все газовые лампы вспыхнули светом. — Будет история, — сказала она. — А сказочная она или нет — рассудите сами. — Волшебная? — немедленно спросила лохматая керчийская девочка, и женщина улыбнулась: — Не более волшебная, чем все мы. А было дело так… ...Все хорошо знают, что каэльцы родом с Блуждающего острова. Не все знают, почему он так зовётся, ведь тот остров крепко стоит на месте. Он не плывёт по Истинному морю, точно корабль, он не рвётся в Поднебесье, подобно летательным аппаратам. Но задуматься о названии мало, надо зарыться в самую глубь времён и дойти до легенд о создании сердца мира. А самое главное — в них надо поверить. Ибо в тех легендах рассказывают, что каэльский остров — лишь часть Блуждающего архипелага. Давным-давно люди приручили её и остановили, и остров позволил им поселиться на своих просторах. Но вторая половина ускользнула от предков тех, кого позже назвали каэльцами, и найти её невозможно. Туда уходят души тех, кто умер раньше своего срока, а потому Блуждающий остров дрейфует по мировым водам сокрытым от живых. Так, по крайней мере, утверждали предания. Но много лет назад в мире жила девушка, родившаяся в Равке, прошедшая Керчь и обманувшая Фьерду. Девушка, которая говорила с умершими, а они говорили с ней. Она знала, как им отвечать, а они знали, что могут направлять её. Звали её… — Нина Зеник, — выкрикнула одна из девочек. Она сидела на одном кресле со своей сестрой, и как только глаза всех присутствующих обратились к ним, крикунья спряталась под плед до самого лба. Женщина едва заметно улыбнулась. Её звали Нина Зеник, и она была самой храброй, самой решительной и самой упрямой девушкой во всём мире. Ни на земле, ни в море, ни в воздухе не существовало людей, которые могли бы отговорить её от задуманного. И Нина нашла тот неведомой остров, где хранились души ушедших на другую сторону. Она попала туда, когда на Блуждающем острове свирепела зима, ещё суровее, чем у нас за окнами. Снег хлестал Нине в лицо, ледяные осколки рвали ей одежду, и всё равно она шаг за шагом шла к гладкой чёрной башне без входа и выхода, без окна и без двери. Башня высилась до облаков в самом центре потерянного острова. В той башне, на самом верхнем этаже, Нина надеялась найти Библиотеку Душ — предания осторожно намекали, а мёртвые говорили в полный голос, что те, кто найдут Библиотеку и поймут, где спрятана дорогая им душа, смогут вернуть человека с той стороны на эту. — Это против законов мироздания, — сказала Нине башня, стоило ей стать перед чернотой. — Я вся против них, — крикнула Нина. — Мой дар вывернут насквозь, я пережила парем, я обманула всю Фьерду. Мне не страшно. — Ты не сможешь пройти наверх, — ответила тогда башня, но Нина не отступила. — Я буду подниматься столько раз, сколько нужно, — ответила она и потёрла свои красные от мороза щёки. — Я не смирюсь. — Каждый шаг твой будет длиною в жизнь, — предупредила башня, но Нина топнула ногой и нетерпеливо воскликнула: — Впускай. Я отыщу в Библиотеке Матиаса, вытащу его и приготовлю ему стопку вафель ростом с тебя. Скрипучим каменным смехом рассмеялась башня, и чёрный камень разверзся тёмной дырой. Ледяными, как снег, колючими, как снежинки, булыжниками падали её последние предостерегающие слова: — В этой точке закругляется время, Нина Зеник. Если ты не дойдешь наверх, ты останешься в петле навсегда. — Но я дойду, — вздёрнула подбородок Нина и вошла внутрь. Тьма сомкнулась у неё за спиной, и снежная долина вновь стала пустой и безжизненной, и самые следы Нининых сапог исчезли по всей дороге от башни до берега острова. Башня не верила в то, что ей понадобится обратный путь. Башня не хотела отдавать ни единой запертой в ней души. Внутри высились гладкие чёрные стены, вилась наверх длинная лестница из таких же чёрных ступеней, и ни единого окна Нина не увидела, хотя запрокинула голову что было сил, пытаясь разглядеть верхушку. Лестница уходила в никуда: Нининым глазам не явилось ни единого этажа, только шли наверх ступени, бесконечные пластины ступеней. — Ну что ж, — громко сказала она сама себе и чуть подобрала толстую шерстяную юбку. — Матиас, я иду за тобой. Она сделала первый шаг и продолжила: — Фу, до чего же колючая жилетка! Тебе бы понравилась, не сомневаюсь, и пока ты не слышишь, я честно признаюсь, что она здорово тёплая. Удивительно, но непроницаемая чёрная башня внутри казалась освещённой дневным солнцем. Нине не пришлось шариться на ощупь, не пришлось прислушиваться или вглядываться во тьму, чтобы найти дорогу. Она всё прекрасно видела — и в том числе видела себя в отражении стен. Три шага — и волосы её поседели, спина согнулась под тяжестью долгих лет, и ноги налились невиданной тяжестью, какой не бывало даже после целого дня ходьбы. — Ну и ну, — прошептала Нина, глядя в чёрный камень на своё изрезанное морщинами лицо и беззубый рот. — Я всё равно хороша! Она умерла на следующей ступени. — Чтооо?! — раздался нестройный и очень возмущённый хор. Женщина лукаво подмигнула и приложила палец к губам. Как только гул стих, она нараспев сказала: — Я же не сказала, что история закончилась. Нина умерла, и Нина восстала, и Нина обнаружила себя всего лишь на две ступени выше, чем в начале своего пути. Она прожила целую жизнь — и почти не продвинулась. — Если бы не отвратительная шерстяная жилетка, я бы и сюда не дошла, — сказала она вверх. — Ты не думай, что я надела её ради тебя, Матиас. И Нина сделал следующий шаг наверх. Время круглой петлёй замкнулось здесь, в самом центре заблудившегося в мире живых острова для мёртвых. Ту петлю оно набрасывало Нине на шею, душило её, прижимало к полу, и несколько шагов занимали у неё годы и десятилетия. Она старилась за минуты, но минуты казались Нине веками, а тысячелетия сжимались до часов. Нина умерла вновь — и вновь очнулась самую малость выше. Бесконечная вереница ступеней чернела над головой, и не было в камнях ни жалости, ни сочувствия, ни сострадания. — Я ужасно соскучилась, — выдохнула Нина. Ей не хватало Матиаса каждый день, утром и вечером, она грустила, глядя на закаты, которых он не видел, и встречая утра, в которые он не просыпался рядом. Но в башне Нине приходилось жить одну за другую длинные-длинные жизни, спокойные и отвратительные, ибо Матиаса ни в одной из них не было. Тысячу, а может быть и сотню тысяч, а может быть и того больше раз умерла Нина прежде, чем где-то наверху забрезжило зыбкое видение последнего этажа. — Тебе, небось, тоже ужасно скучно на той стороне, — сказала Нина, возродившичь снова. Украдкой она размазала слезу по щеке, больше боясь, что сама заметит её, чем башня или Матиас. Матиас никогда бы не устыдил её за слёзы и не испугался их. — Разве может тебе не быть скучно до ужаса без меня? Она шла наверх снова. Умирала. Вставала. Она сбилась со счёта давным-давно и нисколько не представляла, сколько повторов уже свершилось. — Тупой камень, — говорила Нина, с трудом передвигая иссохшими от старости ногами. — Ты думаешь, ты напугаешь меня смертью? Меня? И она знала, что башня вовсе не пыталась устрашить её смертями, сколько бы их ни было. — Башня хотела оставить её себе? — Кто знает? Мы люди, вряд ли мы можем знать, что на уме у Блуждающего острова и его камней. Если башня и хотела напугать Нину Зеник, то средством к тому она избрала бесчисленное количество жизней. Ничего не было для Нины хуже, чем жить без её Матиаса, и потому башня заставляла её проходить через это снова и снова. У Нины истрепалась одежда, истлела обувь. Тянулись одинаковые ступени, и не было видно им ни конца, ни края. Иногда Нина умирала с предательской мыслью о том, что наверху не окажется ничего. Лишь чёрная пустота вберёт её и сольёт с башней. Затем она возвращалась в мир живых, улыбалась Матиасу и непременно говорила с ним. Нина рассказывала ему всё, что могла, начиная со своего детства и завершая историями из Равки, случившимися после его ухода. Если истории заканчивались, Нина рассказывала их заново. — Ты всё равно не слышишь, — вздыхала она. — Но я так люблю говорить с тобой, я расскажу тебе всё-всё-всё по новой, когда ты сможешь слушать. Матиас, тебе придется слушать меня годы напролёт, пока мы не состаримся вместе! Кто-то шумно всхлипнул и шмыгнул носом. Женщина продолжила: Ни единого шага Нина не совершила без веры в то, что Матиас вернётся к ней и они состарятся вместе. Сколько бы жизней она ни прожила здесь одна, Нина верила, что одна-единственная жизнь бок о бок с Матиасом стоит любых испытаний. — У меня кровавые мозоли на ногах, — смеялась она, шагая и старея. — Матиас, тебе придётся нести меня к берегу. И однажды Нина умерла точно так же, как миллионы раз до этого — но когда очнулась, перед ней больше не было ни ступеней, ни гладких чёрных стен. Она лежала у круглой каменной арки, а за аркой тянулись длинные-длинные полки, полные светящихся фиалов. Они светились одинаково, формой ничем не отличались один от другого, и башня словно завибрировала, не столько говоря, сколько будто вливая Нине в вены новые жуткие слова: — Унеси не ту душу — и останешься здесь навсегда, ты слышишь, ты в центре круглого времени, ты не уйдешь, ты запутаешься, ты в петле… — Это Матиас, — шепотом сказала Нина и вонзила ногти в ладони, лишь бы отвлечь себя от речей башни. — Святые, да разве я могу его с кем-то спутать? Если бы сама Женя сшила из него члена кеттердамского Торгового Совета, я бы и тогда его узнала. Ведь на свете не было человека упрямее Нины Зеник. Ведь она обещала Матиасу, что испечёт ему вафель — а Нина Зеник не выносила не сдерживать те обещания, которые она от всей души хотела сдержать. И Нина Зеник медленно пошла вдоль бесчисленных полок с душами покинувших эту сторону людей. Она даже не вглядывалась внимательно во все, попадавшиеся ей на глаза, лишь рассеянно скользила взглядом по мягко светящимся фиалам. Нина не сомневалась, что найдя нужный, она сразу почувствует его. Женщина помолчала. Дети смотрели на неё, затаив дыхание, и она наконец проговорила: — Нина, конечно, оказалась права. — Она нашла его? — Да. — Женщина обвела взглядом всех-всех детей, не упустив ни одного лица. Уголки её глаз предательски блестели. — Нина нашла Матиаса Хельвара и вернула его на эту сторону. — И они жили долго и счастливо? — с надеждой спросила крошечная рыжая каэлка, и над ней взвился такой же крошечный, но самый настоящий вихрь. У шквальных, ещё не умевших контролировать свои силы, «вихрь эмоций» часто не был фигурой речи. — Долго, — кивнула женщина и взяла со стола засаленный альбом. Она раскрыла его на середине, показывая всем пожелтевшее фото: высокий мужчина с зачесанными назад светлыми волосами обнимал за плечи полную женщину в красном кафтане. Наверное, ни в одной стране не нашлось бы и пяти фотографий, где люди выглядели бы счастливее. — Они жили вместе долго, Матиас Хельвар и Нина Зеник. Он беспрестанно звал её ведьмой, а она его — варваром. Он готовил самые вкусные вафли на свете, и иногда она обижалась, что он постиг это искусство лучше неё, но уплетала их за обе щеки. Даже, — голос женщины чуть треснул, — с детьми и внуками делиться не хотела. Воцарилась тишина. Женщина постепенно листала тяжёлые страницы фотоальбома, дети жадно их разглядывали. Наконец они дошли до последнего фото, где совсем седая Нина держала на коленках девочку с тугим каштановым хвостиком на макушке. Земенский мальчик чуть сощурился, всмотрелся в фото, затем перевёл взгляд на рассказчицу и с хитрой усмешкой спросил: — А правда вкусные были вафли? — Очень, — тихо сказала женщина с такой теплотой в голосе, что могла бы натопить весь зал и без камина. — Мы всегда ворчали на прабабушку Нину, что нам почти ничего не достаётся.