закат богов

Это началось спустя несколько сотен лет после событий на горе Тунлу. Вера людей в богов стала слабеть, постепенно они стали забывать тех, кому поклонялись раньше. Для самих богов это стало началом конца. Хуа Чен почти сразу забрал Се Ляня и отправился с ним путешествовать по миру. "Гэгэ нечего страшиться, у него есть я. Моей веры в гэгэ будет достаточно, чтобы он оставался величайшим божеством, даже если мир сгорит дотла." Небожители уходили тихо; самыми первыми те, кто либо не так давно вознесся, либо те, у кого было не очень много последователей. Кто-то исчезал окончательно, кто-то вновь становился простым смертным и уходил в круг перерождений. Те, кто пока ещё был жив, покинули Небеса и стали жить среди людей подобно самим людям. Небесная столица перестала существовать.

* * *

Му Цин под видом обычного заклинателя перебрался в заброшенную горную деревушку, где жили последние его верующие. Как мог, он им помогал чем мог - отгонял темных тварей, чинил прохудившиеся крыши, работал вместе с деревенскими на полях. Ему к ручной работе не привыкать. Раз в несколько лет он уходил, менял личину и возвращался. Потому что ему кроме этой деревни больше некуда было возвращаться. Се Лянь с Собирателем Цветов странствуют по миру, Фэн Синь последовал их примеру, а с иными небожителями Му Цин почти не общался. Да и кто из его бывших некогда всемогущих знакомцев ещё остался в этом мире? Лин Вень? Пэй Мин? Или Юйши Хуан? Всё, что оставалось Му Цину – жить со смертными как смертный, да по ночам проваливаться в мутное болото снов о былом: воспоминания о монастыре Хуанцзи и днях, проведённых там в бытность свою до вознесения, о Се Ляне и Фэн Сине. К слову о последнем. Воспоминания о нём для Му Цина были самыми болезненными. После того, как Сюаньчжень едва не сгорел в огне Тунлу, а Наньян его спас, былая вражда сошла, наконец, на нет, а с ней и всё их общение. Му Цин жалел об этом. Потому что лучше постоянные стычки – резкие обидные слова, синяки и ссадины , несходящие после драк по несколько дней, – чем молчаливая пустота, воцарившаяся между ними сейчас. Фэн Синь явно чувствовал себя с ним очень некомфортно, избегал. Вон, как Се Лянь с мужем, отправился путешествовать. И где он сейчас?... Му Цину было горько, он старался не поддаваться тому, что чувствовал, но ему это не удавалось. Можно сколько угодно читать сутры, но что от этого толку неспокойному духу?

* * *

– Староста Чан… – Му Цин сидел у постели старика, держа его за сухую узловатую ладонь. – Может, лучше всё таки позвать лекаря? – Не стоит, юноша, – голос тихий и хриплый, но Му Цин слышит. – Он мне точно уже не поможет, – старик сухо кашляет пару раз, а после переводит дух. – Генерал Сюаньчжень, простите этого недостойного старика, что не воспитал достойную смену. – Староста Чан, что вы такое говорите? Какой же из меня генерал? – Я вас сразу узнал, хоть вы и скрывали свою личность. Я с раннего детства был вашим верным последователем, как я мог не узнать? Му Цин слегка сжимает его ладонь в своей. – Простите этого недостойного, что кроме меня больше никого не осталось, видят небеса, я делал всё, что было в моих силах. Молодёжь в наши дни не хочет верить в старых богов… – Это не ваша вина, староста Чан, – мягко, терпеливо увещевает его Му Цин; нельзя, чтобы старик винил себя, чтобы это чувство отравляло ему посмертие. – Ваша вера была крепка. Вы сделали всё, что могли. Мягкая улыбка освещает лицо старика. Последний вздох срывается с его губ, глаза стекленеют. Вот и всё. Староста Чан умер. Это был его, Сюаньчженя, последний верующий. Больше у Му Цина в этом мире не осталось никого. Он чувствовал, как внутри него поселилась тянущая пустота, всё быстрее разливающаяся по телу - на поддержание жизни его божественных сил хватит ненадолго, едва ли до рассвета, а после и он, славный юго-западный генерал, уйдёт навсегда. Что ж, до рассвета ещё целая ночь, ему должно хватить времени, чтобы сделать ещё кое-что. Тихо выйдя из дома старосты, он достаёт свою чжаньмадао, встаёт на лезвие и поднимается в воздух. Путь предстоит неблизкий, но время ещё есть. Проходят долгие несколько часов, прежде, чем Му Цин наконец приземляется перед небольшим храмом. Огни не зажжены, небо затянуто плотной завесой облаков, но генерал не зажигает пламя-на-ладони, он и так прекрасно знает, что добрался именно туда, куда хотел. Темнота ему не помеха. В храме пусто и тихо. Божественная статуя величественно возвышается напротив входа, перед ней стол, уставленный подношениями. У этого божества верующих больше, чем у Му Цина. Му Цин берёт у дальней стены подушку для коленопреклонения и усаживается напротив статуи, разглядывая её. Любуясь. В этом храме она весьма неплоха, передаёт черты божества достаточно чётко. Некоторое время Му Цин теребит в руках палочку благовоний – времени до рассвета всё меньше – а после, будто решившись на что-то, щелчком пальцев зажигает её и устанавливает на подставку; складывает ладони в молитвенном жесте. – Молюсь генералу Наньяну. Говорить сложно, в горле стоит ком. – Фэн Синь, помнишь, мы устроили соревнование, кто продержится дольше? – пауза. И совсем тихо: – Я проиграл. Сегодня умер мой последний верующий и на рассвете меня не станет, – и сразу же, без перехода: – У тебя красивый храм и хорошие верующие, Твоя слава ещё долго не померкнет. Я рад за тебя. Это сказано искренне, от чистого сердца. Он и правда рад. Му Цин делает большую паузу, смотрит, как горит палочка, как с её конца осыпается сизый пепел, как поднимается к потолку струйка дыма. Оборачивается. Дверь в храм не закрыта полностью и в узкую щель видно небо – оно уже очень сильно посветлело, горизонт окрасился в алый. Времени почти не осталось. Му Цин никогда не боялся смерти: ни во времена Сянь Лэ, ни позже. Но одно дело выходить на поле боя, сжимая в руках рукоять верной сабли и рассчитывать лишь на себя, свои силы и умения, и совершенно другое – вот так знать, что тебе осталось жизни всего несколько минут и ты с этим уже не можешь сделать н и ч е г о. – А ещё у меня для тебя кое-то есть. Прощальный подарок. Му Цин вынимает из-за пазухи небольшой холщовый мешочек, кладёт его рядом с почти догоревшей палочкой. – Я правда очень рад, что был знаком с тобой… Му Цин поднимает взгляд на статую, освещённую первыми золотыми лучами, и одними губами шепчет то, что всегда хотел сказать, но на что так и не хватило духа.

* * *

В голове тонко звенит колокольчик. Молитва. Кому взбрело в голову молиться ему посреди ночи? Наньян встаёт с постели, едва сдерживая раздражение, но неверяще замирает, расслышав голос. “Молюсь генералу Наньяну.” Это шутка какая-то? Он издевается? Однако от следующих слов по телу проходит ледяная волна озноба. “Я проиграл.” Наньян судорожно чертит поле Сжатия Тысячи Ли и перемещается в свой храм, невидимый. Встаёт рядом со статуей, прямо перед Му Цином. Судорожно сжимает пальцы в кулак. Фэн Синю жутко. Хочется прервать Му Цина, накричать на него, как раньше, ударить – чтобы не был таким пугающе спокойным. Вот бы повернуть время вспять… Фэн Синю неловко за то, что после Тунлу он практически перестал общаться с Му Цином. Одной из причин этого было то, что Фэн Синь чувствовал вину – за то, что не доверял, за то, что постоянно ждал удара в спину, за то, что считал предателем. Другой причиной было то, что Му Цин Фэн Синю нравился. До дрожи, до зубовного скрежета и бешено бьющегося сердца. Но тот всегда был холоднее льда, как к такому подступиться? Если раньше можно было разозлить злейшего друга и хорошенько намять друг другу бока, радуясь, что можно коснуться хоть _так_, то теперь Наньян и подумать не мог о том, чтобы причинить Сюаньчженю боль. Домолчался. Домолчался до того, что сейчас единственный любимый сидит в его храме и молится. Молится оттого, что осталось ему всего несколько мгновений. Последнее, что видит Фэн Синь перед тем, как тело другого небожителя рассыпается золотыми искрами, едва его коснулся первый луч солнца, это то, как чужие улыбающиеся губы едва шевельнулись. Сердце Наньяна оборвалось. “Я тебя люблю.”

* * *

Сеть духовного общения звенит. – Ваше Высочество! Му Цин... Му Цин, он... – Фэн Синь, что случилось? Подожди, оставайся на месте, я сейчас буду! Спустя буквально минуту перед Фэн Синем стоит прячущий игральные кости в рукав Се Лянь. Увидев состояние друга, он тут же опускается перед ним на колени и трогает за подбородок, заглядывая в глаза, вынуждая смотреть на себя. Хуа Чен, появившийся едва ли на секунду позже мужа, смотрит на это с очень недовольным выражением лица, но не вмешивается. – Фэн Синь, объясни, что случилось? – Му Цин... Его не стало... Вторая рука принца сжимается в кулак с такой силой, что костяшки белеют. Даже со стороны Хуа Чена слышится почти удивленный вздох. Фэн Синь продолжает: – Сегодня ночью умер его последний... – запинается, опустив голову. – А ещё он сказал, что он... меня... – Фэн Синя сотрясают беззвучные рыдания. Се Лянь накрывает своей ладонью руку Фэн Синя и тихонько сжимает. Ему тоже больно. Тут взгляд принца падает на алтарь перед статуей – догоревшая курительная палочка и что-то ещё, лежащее рядом. Хуа Чен понимает супруга без слов. В пару шагов он доходит до алтаря и, подняв странный предмет, передаёт принцу. Из холщового мешочка на узкую ладонь падает тонкая цепочка с кроваво-красным камнем; от него исходит мощная духовная энергия, принц знает, чья она и от этого знания по спине пробегает ледяная волна. Се Лянь молча вкладывает кулон в ладони Фэн Синя. В груди жжёт. Наньян непонимающим взглядом сверлит безделку – до него очень долго доходит, что же это такое. Когда он всё таки понимает, то молча прижимает руки к сердцу и сгибается почти до пола. Се Лянь так же молча встаёт и подходит к мужу, обнимает его; Хуа Чен гладит принца по спине, успокаивая. – Ваше Величество, Собиратель Цветов… – слышится тихий срывающийся голос. Се Лянь и Хуа Чен оборачиваются к Фэн Синю; в глазах принца боль, у демона – интерес. – Прошу, найдите его душу, он не мог так просто исчезнуть, – в голосе мольба и надежда. – Отправьте его в перерождение, он заслужил! – Фэн Синь, – принц печален и мягок, боится усилить скорбь друга, – это нев… – Ну, предположим, – лениво тянет Хуа Чен, приобнимая удивлённого супруга за талию, – у меня есть знакомец в диюе, он может похлопотать. Но что взамен? Глаза Фэн Синя загораются. Кулон мягко греет ладони. – Что угодно!

* * *

Благовония в храмах Наньяна горят ещё сотню лет, прежде, чем и Юго-восточный генерал уходит в забвение.

* * *

Му Цин открывает глаза и лениво потягивается в постели, щурясь из-за назойливого солнечного луча. Ему хорошо – тепло и лениво, нос щекочет аромат завтрака. Сегодня опять снился тот сон. Сон, где он, Му Цин, одет в старинные одежды, где он ведёт за собой войско и карает врагов верным клинком. Где у него есть друзья – кроткий юноша в белом и шумный парень с луком наперевес. И сейчас, как и каждый раз, когда этот сон ему снится, Му Цин никак не может вернуться к реальности. Наконец, нехотя выбравшись из-под одеяла, Му Цин, босой, шлёпает на кухню. – Выспался, соня? – спрашивает отец; из-за газеты видны только умные цепкие глаза. Му Цин кивает. – Сынок, садись, завтракай, – мама порхает от плиты к столу, расставляя блюда. – Как никак первый рабочий день, тебе силы нужны. Садись-садись, – наседает она, видя, что Му Цин всё ещё стоит в дверях, – я тебе ещё обед с собой собрала, не забудь взять. – Спасибо, мам, – Му Цин коротко целует мать в щёку и садится таки за стол. Силы ему и правда понадобятся; первый день, надо показать себя с лучшей стороны. К выпускным экзаменам из университета он готовился максимально прилежно, получил высший балл, и вот теперь его пригласили на стажировку в престижную компанию; нельзя ударить в грязь лицом.

* * *

– Здравствуй, ты не против, если я здесь сяду? – Му Цин слышит весёлый голос, видит загорелые руки, отодвинувшие стул от стола; поднимает голову и сталкивается взглядом с чужими внимательными глазами. Кивает молча. – Спасибо! Я Фэн Синь, новенький здесь; а ты? Му Цину немного стеснительно вот так разговаривать с незнакомым парнем, но он пересиливает себя: – Я – Му Цин, тоже новенький. Фэн Синь смеётся – негромко и радостно. – Тогда давай держаться вместе, – и протягивает ладонь, крепкую и тёплую. А Му Цин с удивлением замечает, что этот Фэн Синь чем-то похож на того, из сна, который с луком. И жмёт чужую ладонь.

* * *

Год спустя Му Цин с Фэн Синем отправляются в горы – говорят, там где-то есть заброшенный древний монастырь. Он точно есть, они знают. Знают всё об этом монастыре и даже немного больше. Узкая каменистая тропинка легко и знакомо ложится под ноги, выводя к заброшенным, но не обветшалым строениям. Там – кельи послушников. Там – тренировочная площадка, а дальше сады. Но двое идут к храму. За ним ухаживают, это видно – заброшенный, как же. Горят лампады, стоят подношения на столах, тлеют драгоценные благовония. И нигде нет подушек для коленопреклонения – божества не любят показного боголепия. Му Цин нервничает и оттого теребит тонкую полоску кольца на безымянном пальце – успокаивает. У Фэн Синя такое же; это греет изнутри, до сих пор не верится. Фэн Синь понимающе берёт Му Цина за руку, переплетает пальцы, чуть сжимает, успокаивая; Му Цин улыбается благодарно. Зажжённая палочка благовоний ставится на подставку, ладони складываются в молитвенном жесте. – Молюсь Его Высочеству Наследному Принцу и Собирателю Цветов под Кровавым Дождём, – в унисон, двое, как один. Фэн Синь снова берёт Му Цина за руку, это жизненно необходимо – знать, что наконец рядом, после стольких лет. Перед статуей появляются двое; высокий черноволосый мужчина в строгом костюме и юноша в бежевом свитере и простых джинсах. Оба улыбаются – тепло. – Се Лянь, Хуа Чен, спасибо вам…