О ведьмаках и их бардах.

      Просыпаться под тихое бренчание лютни уже становится естественным и привычным. Лютик, хоть и предпочитает — по возможности — спать как можно дольше, да не всегда. Иногда вдохновение поднимало его ни свет ни заря. Тогда бард или что-то споро писал у себя на листках (дописывал или сочинял новое), или перебирал струны лютни, набрасывая новый мотивчик. А уж на новую ли балладу или меняя кусочки старой, непонравившейся — уже как повезёт.       И в основном Геральт никогда не был против этих музыкальных упражнений: сначала смирился, что от надоедливого барда никуда не денешься, а потом — на его взгляд слишком быстро — привык к вечному присутствию Лютика. И, Белый Волк с трудом признал это, без вечного сопровождения становилось слишком тихо и неприятно. Лютик стал частью его жизни.       Если бы Геральт верил в Предназначение, то давно бы заявил — Лютик ему предназначен.       А даже и без того. Лютик теперь его и это не изменится.       Тогда, наверное, был самый тяжёлый и самый счастливый день в их совместных странствиях. Или один из таких, по крайней мере. Лютик истерил, Геральт бесился, но, каким-то чудом, не иначе, оба смогли прийти к пониманию. Легко не было, однако время... время всё расставляет по своим местам. Бард смог показать, что всё не просто блажь, а ведьмак принял окончательно их изменившийся статус.       И ни разу за все года ни один не пожалел о том, что принял это.       Пусть Лютик всё ещё получал резкие тычки и окрики, однако едва уловимые послабления и нежность в них чувствовались. К тому же, они стали реже. Не сразу, нет. Но для Геральта это было уже очень много.       — Лютик.       Не вопрос, голый факт. Голос со сна хрипит, но раздражения в нём нет. Ведьмак давно уже престал злиться на такие выходки. В конце концов, это часть лютиковой жизни, такая же, как для него — убийство чудовищ.       — Ой, я тебя разбудил? — Лютик отставляет инструмент к дереву. — Прости, Геральт, но, сам понимаешь, вдохновение. Я честно пытался только писать, но в голове родилось несколько мелодий... Нужно было проиграть, чтобы наложилось, запомнить. А без инструмента тут совсем никак. Ты понимаешь.       Бард покаянно улыбается и смотрит так, что не простить просто невозможно. Всё-таки уснули они всего часа три назад. Вернее, уснул ведьмак, Лютик же только проворочался около часа на одеялах, но поспать так и не смог. Геральта оставлять не хотелось, но и просто так лежать и смотреть в небо было бессмысленно. А так вполне можно набросать новый материал, который, он надеялся, зацепит слушателей.       Геральт хмыкает и садится, опираясь ладонями о колени. Лютик, как всегда: с лютней и помелом вместо языка в любое время суток.       — Споёшь? — и смотрит ласково, как позволяет себе только ночью. — Интересно, что вышло.       — Твоё красноречие всё ещё поражает, — бард подползает ближе, устраивая голову на твёрдом плече. — Нет бы сказать: о талантливейший из бардов! Не соизволил бы ты спуститься к ведьмаку простому, дабы исполнить ему песнь свою необыкновенную и чудесную? И сим...       — Лютик.       Бард прикусывает язык. Перегнул чутка, за такое до сих пор можно получить по рёбрам. Хоть и не так сильно, как раньше. Геральт вообще чем дальше, тем к нему спокойнее становился.       — Просто спой, без этой шелухи.       Лютика пересаживает к себе на колени, обнимая и укладывая подбородок на плечо. Уже множество раз повторённая и выученная позиция. К тому же здесь, в лесу, Лютик громко петь не будет, не для кого. Тихое же бардово мурлыканье было приятнее слушать именно так. — Не всему ещё жизнь научила, Больно стукая носом о дверь: Если что-то тебе посулили — Ты посулам не очень-то верь. Пусть ты сам никогда не забудешь, Если слово кому-то даёшь, Но тебя — вот уж истинно — люди Подведут просто так, ни за грош... Это очень жестокая мудрость, Но у жизни таких — хоть коси: Никого, как бы ни было худо, Никогда ни о чём не проси. Те же люди, кого не однажды Из дерьма доводилось тянуть, Или прямо и просто откажут, Или всяко потом попрекнут. Что бы ни было завтра с тобою, Ты завета держись одного: Никогда не сдавайся без боя И не бойся — нигде, никого. Передряги бывают — не сахар, Станет видно, насколько ты крут: Никому не показывай страха, А не то — налетят и сожрут. Жизнь — не очень красивая штука… Все мы чаем добра и любви, А она нам — за кукишем кукиш… Так восславь её, брат. И — живи…*       Геральт слушает, проникаясь даже своей закостенелой душой. Сколько бардов — обоих полов — ему встречалось, а вот так вот мог цеплять только Лютик. Магия какая, что ли? Или просто действительно тот был так одарён. Ведьмак этим вопросом никогда особенно не задавал и не хотел начинать, ни к чему. Есть и есть, никуда не денешься.       — Людям должно понравиться, — коротко прижимается к губам, не давая утянуть себя в более глубокий поцелуй. — Очень душевно.       — Вот всегда ты так.       Лютик жмётся ближе, накидывая себе на плечи одно из одеял. Раньше как-то не чувствовалось, а теперь холодает. Или это на контрасте с горячим Геральтом так...       — Нет, чтобы выдать длинную эмоциональную тираду, как хорошо моё творчество, как ты ценишь то, что я делаю, — лютнист сворачивается клубочком, утыкаясь куда-то в район груди Волка. — А то вечно и десятка слов из тебя не выдавишь... Плохой ведьмак, совершенно не интересующийся искусством.       Лютик ещё что-то бубнит, но уже малопонятное. Впрочем, Геральт не сильно-то и прислушивается, не в первый раз этот разговор у них происходит. И ворчит бард уже скорее по привычке, нежели действительно злится.       Лютнист затихает минут через пять, сморённый сном и теплом чужого тела. Ведьмак осторожно перекладывает его на одеяла и сам укладывается рядом, как можно ближе. Это уже тоже традиция почти, спать вот так, в обнимку.       — Спи, Лютик, — тот на голос реагирует, жмётся ещё ближе, закидывая руку на чужое тело. — Завтра тяжёлый день.