Сомнения и вопросы

***

— На сказки про любовь в твоем возрасте ведутся только дураки, — говорит Джим, генеральный директор его английского филиала. Габриэль не очень любит с ним встречаться, потому что он всегда наводит смуту и лезет туда, куда его не просят, но раз в квартал не может избежать этих встреч. Если бы не его невероятный профессионализм и умение делать имя, Габриэль давно бы с ним попрощался. — А ты недалеким не выглядишь. Габриэль уже двадцать раз пожалел, что познакомил Джима с Маринетт и рассказал ему их историю не таких уж долгих отношений. — По-твоему, любви не существует? — Не для людей нашего возраста и положения в обществе, — цинично пожимает плечами Джим. — Сам подумай, зачем молодой и красивой девушке встречаться с тобой? Или со мной? — Ну, с тобой же она не встречается, — лепечет Габриэль не очень довольно, отворачиваясь и проводя пальцами по поверхности стола — сбоку слышится насмешливый фырк Джима, отпивающего свой кофе. В кафе становится неприятно и душно из-за его компании, хотя раньше Габриэль часто приходил сюда посидеть с Маринетт. Кажется, им придется найти новое место. — Я думал, я еще интересный, даже для молодых девушек. — Ну так прекращай себя обманывать, — насмешливым, очень неприятным тоном говорит Джим. Габриэль снова смотрит на него, в упор, пытаясь загипнотизировать взглядом. Джим даже бровью не ведет. — Чем быстрее ты избавишься от иллюзий, тем лучше. Не спорю, внешностью ты удался, но она вполне могла выбрать твоего сына, который красивее и моложе, вот только твоя огромная корпорация — это твое имя, а так уже намного интереснее, не находишь? — Не нахожу, — Габриэль смотрит на него со скрытой неприязнью. — Не понимаю, зачем ты это мне говоришь. Намекаешь, что Маринетт корыстная мошенница, разводящая меня, как идиота? Ему очень хочется врезать Джиму, но он упорно держится. Не время и не место давать себе такую свободу, но когда задевают честь его любимой женщины, он готов глотку перегрызть зубами. — Нет, намекаю, что тебе стоит быть менее наивным и проверять людей, которым так безоговорочно доверяешь, — Джим улыбается неприятной улыбкой и ведет плечом, снова отпивая кофе. Габриэль выдыхает, закрывает глаза и открывает их обратно, прищурив веки. Джим, поймав его взгляд, улыбается шире. — Переписать на нее пятьдесят процентов акций тебе, конечно, любовь нашептала? Габриэль крепко сжимает под столом руки в замок. Это он предложил, потому что Маринетт делает очень много для его компании и для того, чтобы все функционировало, как надо. И потому что боялся, что она останется ни с чем, если вдруг что-то произойдет — ему нужно было это для успокоения. Пятьдесят процентов акций — половина его жизни и труда. Он не жалеет об этом, но слова Джима больно ударяют его, наотмашь, и внезапно попадают в цель. Габриэль чувствует себя уязвимым перед ним и собственным глупым недоверием, и ему это не нравится. — Она ничего у меня не просила, — говорит Габриэль как можно спокойнее, но голос его дрожит. — Даже не знала до самого конца, я сам принял это решение. — О боже, ты еще наивнее, чем я думал, — Джим поднимает руку и проделывает простейший фокус, притворяясь, будто отрывает себе большой палец. — Ты только не пугайся, я на самом деле его не оторвал, смотри, — Джим показывает ему пустую ладонь. Габриэль со звоном отодвигает от себя чашку и поднимается, порывистым движением пытаясь надеть пальто, но от злости не попадая сразу в рукава. Краем глаза он видит, что Джим тоже поднимается. — Не нравится, да? Поговорим через пять лет, когда проснешься в дешевом отеле с одной сумкой замызганных рубашек и разбитым сердцем. Я же из доброты душевной, Гейб, помочь тебе хочу. — Когда не просят помощи, не стоит помогать, — стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, отвечает Габриэль, поправляет на шее шарф и воротник пальто, но на Джима не смотрит, старательно игнорируя его присутствие в своей реальности. Джим упирается бедром в тумбочку у выхода и скрещивает руки. — Я тебе плачу не для сплетен, а для работы. — Работы не будет, если ты обанкротишься по собственной глупости, — как бы между прочим замечает Джим, но стоит только Габриэлю поднять на него глаза, приподнимает руки ладонями к нему и чуть улыбается. — Но решать тебе, конечно. Просто я переживаю о нашем бизнесе. — То есть, о моем? — поправляет его старательно безэмоционально Габриэль, приподнимая брови, и Джим повторяет за ним, опуская руки. — Может, дело в том, что это ты хочешь воспользоваться моей наивностью, а не женщина, которую я люблю? — Джим уже открывает рот, но Габриэль вдруг закрывает глаза, фыркая, и приподнимает руку, не давая ему начать. — Это был риторический вопрос, можешь не стараться. Надеюсь увидеть тебя минимум через полгода, а лучше еще подольше. Удачного перелета, — он поправляет пальто, запахивая его на груди сильнее, и выходит на улицу. Внутренне его трясет от злости. От невыраженной, невыплеснувшейся на виновника злости. У него было хорошее настроение с утра, они с Маринетт прекрасно провели вместе ночь, а утром она сварила ему кофе и они долго целовались, и Габриэль весь день думал только о том, как вернется домой и обнимет ее. Теперь его мысли похожи на клубок спутанных ниток. Он садится в дожидающуюся его машину и чрезмерно сильно захлопывает дверь. Машина плавно трогается без приказа, изящно встраиваясь в поток, но это нисколько Габриэля не успокаивает. Он думает о Маринетт. О своей прекрасной, замечательной Маринетт, лучше которой просто нет на всем свете. Думает о ее улыбке, о ее ласковых объятиях. Он любит ее больше всех на свете и верит, что он тоже ей небезразличен. Он чувствует это в ее взглядах и прикосновениях, так не может быть, чтобы она просто обманывала его. Если он поверит в это хоть на мгновение, если примет гнусные слова Джима за правду и позволит себе усомниться, он предаст все, что ему важно, предаст и ее, и свою любовь. Но за злостью, он чувствует это, страх и боль, очень старые, из другой жизни, в которой он был несчастен, в которой его постоянно мучило невероятно сильное желание быть любимым и любить, и невозможность его осуществления. Он опускается лицом в ладони и громко и шумно выдыхает снова, запуская пальцы в волосы и убирая их назад. Выпрямляется обратно, утыкаясь подбородком в костяшки, и рассеянно смотрит в окно. Эти слова настолько глупые и несуразные, что в них почти невозможно поверить, их даже невозможно принять, ведь Габриэль знает Маринетт, а Джим — нет. Он знает ее, он ее любит, и он верит ей, он уверен, что она с ним, потому что он нравится ей, потому что он хороший и интересный человек, ведь она ни разу, никогда не просила ничего у него — ни денег, ни помощи, ни влияния в обществе. Габриэль сам все предлагает, потому что любит ее, потому что хочет для нее лучшего, и потому что знает, что Маринетт достаточно талантлива, чтобы его помощь для нее работала без последствий. Это все глупости. Ему нужно успокоиться, нужно приехать к Маринетт с любовью, а не с подозрениями, в которых нет ни капли правды. Джим постоянно так делает — прилетает, приносит смуту и боль в его душу, и отступает, ожидая, когда Габриэль к нему обратится, чтобы извлечь из этого обращения выгоду — они знакомы уже пятнадцать лет, так что Габриэль хорошо знает эту схему. Он не должен позволять ему так с собой поступать, не должен отдавать ему на растерзание собственную душу. Машина въезжает в ворота, шурша гравием, и останавливается у дома. Габриэль на автомате желает водителю хорошей ночи и выходит на свежий воздух. К горлу подступает комок, когда он поднимает голову и видит, что единственное окно, в котором горит свет, это их спальня. Маринетт ждет его, она никогда не ложится без него. Глупо даже предполагать, что Джим мог быть прав, ведь он ничего не знает об их совместной жизни. Габриэль трясет головой — ему просто нужно поскорее оказаться в объятиях Маринетт и выкинуть эти переживания из своего сознания. В коридоре он стягивает с плеч пальто, которое почему-то оказывается тяжелее, чем всегда, и, минуя кухню, хотя обычно заходит туда проверить, не осталось ли что-нибудь с ужина, поднимается по лестнице на второй этаж. Дверь в их комнату чуть приоткрыта — Маринетт почему-то терпеть не может закрытые двери, и Габриэль, принимая это ее качество, всегда оставляет их открытыми, — поэтому он сразу замечает ее, лежащую на кровати и читающую книгу. Когда Габриэль входит, она поднимает голову, улыбается ему и вскидывает руки, готовая к объятиям. Габриэль скользит ладонями по простыням, упираясь коленом в кровать, и утыкается носом ей в живот, обнимая за талию. Маринетт гладит его по волосам, и Габриэль не выдерживает почти моментально: — Ты ведь со мной не из-за денег? — Конечно, из-за денег, душа моя, — смеется Маринетт самым чудесным смехом на свете, который Габриэль когда-либо слышал. — А еще из-за секса и тех миндальных кексиков, которые ты приносишь мне по утрам с кофе. Серьезно, откуда ты их берешь? Они идеальные. Габриэль крепко жмурится, прижимаясь к ней крепче, и давит странный сухой всхлип, готовый сорваться с губ. Она ведь шутит, естественно, шутит, таким голосом нельзя признаваться в таких вещах, никто бы не стал, тем более — его Маринетт. Но ему почему-то все равно так неприятно и больно, что он цепляется за ее талию, сжимает в пальцах ее футболку и старается почти не дышать, чтобы не выдать своих эмоций. — Покупаю, — глухо говорит он, прижимаясь головой так, чтобы не было понятно, с какой он говорит интонацией. — В кафе в трех кварталах отсюда. Знаешь, такое, с синей крышей и декоративными цветами… Зачем он это говорит? Очевидно же, что это был риторический вопрос, просто милая шутка. Как же сильно он ненавидит Джима в этот миг. Почти так же, как себя, за то, что продолжает сомневаться. Маринетт гладит его по волосам и внезапно замирает. — Что такое, душа моя, что случилось? — она пытается приподнять его голову, но он упрямо прижимается к ней сильнее. Губы его немного дрожат от яростной попытки успокоиться, и он не хочет, чтобы она это видела. — Не знаю, — бормочет он шепотом, слишком устало, чтобы это звучало беззаботно. — Просто я дурак, наверное. — Габриэль, ты же знаешь, что я люблю тебя? — попадая как всегда ровно в цель, спрашивает Маринетт и гладит его по плечам и волосам. Она склоняется, неловко, из-за неудобства, целует его сзади в шею и в затылок, продолжая настойчиво гладить. — Больше жизни люблю, очень сильно. Ты можешь что угодно мне рассказать, я всегда помогу тебе, правда. Габриэль прикусывает губу. Возможно, он может сказать, он привык к этой безусловной безопасности, но что, если это обидит ее, что, если ей будет больно? Голос совести в голове напоминает, что ей и так уже больно и тревожно, так что если он не хочет сделать все еще хуже, стоит с ней поговорить. Габриэль поднимает голову, и Маринетт тут же касается губами его губ очень нежным, невинным поцелуем. — Я встречался с Джимом, ты же знаешь, — еле слышно говорит Габриэль. — И он считает, что меня невозможно полюбить просто так. — Я и не люблю тебя просто так, — Маринетт тихонько фыркает и обхватывает его лицо ладонями, снова и снова коротко целуя в губы, пока Габриэль не начинает неуверенно улыбаться. — Я люблю тебя, потому что ты самый замечательный, самый лучший мужчина на свете, и потому что ты очень умный, и чуткий, и добрый, и у тебя самые восхитительные глаза в мире. Душа Габриэля, болезненно пульсирующая, с каждым новым ее словом успокаивается. Маринетт знает, где его раны, и никогда не касается их голыми руками, но очень деликатно и нежно латает их, не причиняя боли. Когда она смотрит на него, он понимает, что она видит его лучшую версию, ту, которой он хочет быть, и делает его таким на самом деле, не только в своих глазах. Он, должно быть, и правда дурак. — Не та корысть, на которую рассчитывает Джим, — заторможенно выдыхает Габриэль, улыбаясь еще шире, и тянется к Маринетт, чтобы поцеловать ее. — Прости за эти ужасные вопросы. — Задавай сколько угодно ужасных вопросов, — улыбается Маринетт ему в поцелуй, когда Габриэль прислоняется губами к ее губам. — Только кексы по утрам не забывай. — Ни за что не забуду. Габриэль улыбается ей в ответ и смотрит в ее синие глаза. Как он любит эти глаза. Как он любит Маринетт. И она его тоже любит. Самое ужасное, что он может сделать — это сомневаться в ее чувствах. Маринетт никогда его ни о чем не просит, никогда не требует и не спрашивает, не намекает, не манипулирует — она просто рядом и просто радуется всяким мелочам, далеким от того, что он может предложить ей за деньги. Маринетт отвечает на его поцелуй с порывистой нежностью, обхватывает его за шею крепче, — и он целует ее, желая каждым движением губ выразить, как ему жаль за это мгновение сомнений и как сильно он любит ее.

***