дом, где поселилось зло

«Сейчас будет больно», — успел подумать Синчэнь. Где-то сбоку раздался крик. Вопль, надсадный и яростный, почти нечеловеческий, и кто-то бросился в его сторону. Синчэнь бы хотел повернуться навстречу. Он бы хотел — в последний раз коснуться его. На прощанье. Но времени не хватило. Волна тёмной энергии толкнула его в грудь, лишь чудом оставив стоять на ногах, но это не помогло. Потому что за ней пришли когти, и зубы, и яд, капающий с клыков, а у Синчэня больше не было талисманов. Шуанхуа у него тоже не было — он выпал, когда яогуай полоснул его по руке. Наверное, он был сам виноват. Не рассчитал силы, когда повёл их на ночную охоту. Не услышал, не ощутил, не успел. «Друг мой», — подумал он, когда его повалили на землю, и ослепительная боль пронзила грудь. Вся ци уходила на то, чтобы просто дышать — он понимал, что ему не отбиться. Но он не хотел умирать, думая о твари, которая отобрала его жизнь. Он хотел уйти, думая о доме. «Прости».

***

Один раз он уже ощущал что-то подобное. Кажется. Тошнота, и боль, и кровь, и железо в воздухе. Но тогда он сам размазывал по лицу кровавые слезы, а сейчас… Он не чувствовал ничего, кроме… пульсации. Жара. Всё тело горело. У него не получалось дышать. — Да не дёргайся ты, — прохрипел кто-то, и что-то сдавило его руки и грудь, как будто… как будто кто-то держал его. Но он не лежал в постели. Его размерно покачивало. Словно его несли. Словно… «Друг», — подумал он и попытался поднять руку, чтобы ощупать его лицо. Но стоило пошевелиться — и следующий вздох отозвался во рту свежей кровью. — Да блядь! — услышал он надрывное, полное ненависти — и снова провалился в темноту.

***

Где-то кто-то рыдал. Захотелось нахмуриться. Синчэнь узнавал эти рыдания, но обычно они звучали злее и громче, и сопровождались руганью на очередного негодяя с рынка — правда, А-Цин называла их по-другому, но Синчэнь не помнил, как. «Что случилось?» — хотел он спросить у неё, но губы не шевелились. Их кололо. Дышать всё ещё было сложно. — Отойди! — рявкнул знакомый голос. Знакомый, но странный. Синчэнь знал его, но он… он не был уверен. — Пошёл ты! — заорала А-Цин сквозь рыдания. — Это всё ты виноват! Лучше бы ты умер! Что-то звякнуло. Разбилось. Плеснула вода. А-Цин охнула, и её рыдания резко прервались. — Повтори, — тихо сказал тот самый знакомый голос. — Кто умер, Слепышка? Давай, говори. Они снова ссорились. Опять. Не надо. Зачем они снова… — А-Цин, — хотел позвать он, и думал, что у него получилось — но в груди всё взорвалось болью, и звон в ушах заглушил собственные слова. Раздался звук, как будто на пол упало что-то тяжёлое, и Синчэнь успел ощутить на себе горячие руки — а потом боль достигла пика, и он больше не ощущал ничего.

***

Осознание, что он жив, пришло не сразу. Он не знал, сколько пролежал так — то проваливаясь в забытьё, то просыпаясь, всплывая на поверхность, как будто его покачивало на волнах. Иногда слышались голоса — далеко, близко, повсюду; он узнавал их, но не всегда, и просто позволял бесконечному хороводу звуков таскать его за собой, перекрывая боль своей какофонией. Голова болела и проходила. Становилось жарко и холодно. Он плакал, смеялся и пытался открыть глаза. Потом понимал, что не может — и не мог, и не сможет, — и снова смеялся и плакал. У него кружилась голова, и он знал это, потому что его постоянно тошнило. Оказывается, быть живым было поразительно больно.

***

— Что ты ему даёшь? — Снова голос. Девичий, хриплый. — Не твоё дело. — И мужской. Резкий и злой. Сосредоточенный. — Ты не видишь, что ему хуже?! — теперь она тоже злилась. Синчэнь этого не хотел, но не знал, почему. — Так лечи его сама, а от меня отъебись! Посмотрим, как быстро он сдохнет! Тишина. Не полная — капала вода, и что-то шуршало. Но капли отдавались в голове эхом, и Синчэнь бы очень хотел, чтобы их не было. — Вонища какая. — Она шмыгнула носом. — Вся кухня твоим говном пропахла. Синчэнь чувствовал чужую злобу всем телом. Совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. Или меньше. Этой злобы хотелось коснуться. Успокаивающе провести рукой по плечу, улыбаясь. Вместо этого коснулись его. — Пей, — сказал мужчина. Его голову приподняли, что-то тронуло губы, и в рот полилась жидкость, от вкуса которой Синчэнь поперхнулся. Закашлялся, но на горло легли горячие пальцы. — Пей, — повторил он, и Синчэнь пил, пока сознание не помутилось от тошноты.

***

— …меня слышишь? Тот самый знакомый голос, но в этот раз Синчэню понадобилось всего несколько секунд, чтобы осознать, кто перед ним. «Друг», — хотел позвать он. Из горла не вырвалось ни единого звука. Грудь обожгло, когда он попытался вздохнуть, и тошнота вновь подступила, такая сильная, что Синчэнь практически ощутил её волну, прокатившуюся по телу. Под ней хотелось выгнуться, но он не понимал, получилось ли. На лоб легли пальцы. Ощупали сначала его, потом спустились к губам, и несколько долгих секунд его друг держал ладонь рядом с ними. Как будто… как будто пытался понять, дышит ли он. Насколько слабым было его дыхание, что приходилось проверять так?.. Он не хотел тревожить его. Попытался втянуть носом воздух — и закашлялся, судорожно и так больно, что ощутил у уголков глаз влагу. Крепкие руки тут же сжали его за плечи. — Скоро всё пройдёт, — услышал он горячий и хриплый шёпот. — Я тебя вылечу, даочжан. Я тебя вылечу. На последних словах его голос взвился, непривычно высокий. Синчэню хотелось взять его за руку. Хотелось успокоить его. «Конечно, ты меня вылечишь», — вместо этого бессильно подумал он. «Это же ты».

***

— Почему он не просыпается? Первое, что ощутил Синчэнь — на нём не было повязки, и лицо было влажным. Рядом с ним кто-то сидел, но он не понимал, кто. Может, А-Цин — но её голос, кажется, раздавался издалека. Какое-то время ответа не было. Потом А-Цин недовольно фыркнула, послышался стук её палки, и сидящий рядом с Синчэнем человек зашипел. — Я тебе шею сверну, хочешь? — спросил он с искренней, жгучей ненавистью, и за шиворот словно вылили ведро ледяной воды. Что-то в этом голосе напугало его, но он всё ещё слишком плохо соображал, чтобы нащупать причину. — Я хочу, чтобы ты сказал, почему он не просыпается! — рявкнула А-Цин. — Ты же сказал, что он не умрёт! — Я тебе кто, целитель? — зло спросил его друг. — Я же сказал, у него лёгкие пробиты, что тебе ещё надо? — Это сильно опасно? — Да нет, ты что, он просто не может дышать, — ядовито ответил он, хотя по голосу А-Цин было слышно, насколько ей страшно. Насколько она хочет слышать, что не права. Ох. Её тревога разошлась по телу прохладной волной — а может, прохладу принесло что-то влажное и шероховатое, коснувшееся лица, и мгновение спустя Синчэнь понял, что его обтирают тряпкой. Лицо, шею, потом руки — мягко и бережно, как… как фарфоровую статуэтку, наверное. Что там сказал его друг, пробитые лёгкие?.. Собраться с силами было невероятно трудно, но не настолько, как раньше. Но ци, текущая по меридианам, отозвалась слабой пульсацией — она двигалась толчками, вялыми и болезненными, и в груди Синчэнь чувствовал её застой. А ещё — что-то липкое, вязкое и тёмное, как… болото, с чавканьем цепляющееся за ноги. Пробиться через чужеродную темноту не получалось. Он пытался, правда, пытался, но она вытягивала все силы, отдавалась болью и жжением, и он сдался. Так и остался лежать, выжатый настолько, что не мог даже захрипеть — но в этот раз не потерял сознание; попросту провалился в сон, убаюканный слабостью и мягкими прикосновениями рук.

***

Дело было не только в пробитых лёгких и сломанных рёбрах — их Синчэнь чувствовал сам, хотя друг ни разу не упоминал об этом. С физическими травмами он бы справился. За несколько дней, может, или за пару недель, если бы было совсем плохо. Его золотое ядро, пусть и ослабшее за последние годы, поддерживало в нём жизнь. Но что-то отравляло меридианы. Не давало разносить энергию по венам, и иногда Синчэнь просыпался, заходясь кашлем, и надсадно хрипел, потому что эта тёмная липкая паутина раз за разом раздирала начинающие заживать раны. Успокоиться получалось, только когда его друг хватал его за руки и вливал в него собственные духовные силы. Синчэнь знал, что у него слабое золотое ядро. Он знал, что раньше его друг был тёмным заклинателем — в той, другой жизни, которая была у него до города И. И каждый раз, ощущая приток его энергии, хотелось накрыть его руку своей. Прошептать: «Не надо. Побереги силы», потому что это не могло проходить для него бесследно. Иногда Синчэнь слышал, как тяжело, как загнанно он дышит, когда отстраняется, закончив бороться с кашлем Синчэня за него самого. Но он не мог сказать этого, и он не пытался. Впервые за последние годы он хотел жить — потому что у него появилась причина.

***

Мерзкий наркотический отвар, которым поил его друг, помогал. Синчэнь предпочитал не думать, что входило в его состав — хватало и того, что от него безумно мутило, а иногда и тошнило, и он постыдно полагался на друга, который переворачивал его на бок и после вытирал ему рот. Он не хотел быть для него обузой — и так был, со своей слепотой, с вечно перепачканными кровью повязками и одеждой, которую он так и не научился стирать до белизны, сколько бы ни тёр, и его друг смеялся над ним и шёл достирывать сам. Но он не мог шевелиться, не мог даже дёрнуть пальцами, чтобы сжать его руку или успокаивающе коснуться. Поэтому он просто… спал. Ему нечего было больше делать — иногда он просыпался со спутанным сознанием и не мог даже понять, что творится вокруг, и тогда проваливался в сон почти сразу, а когда всё же достаточно приходил в себя, вокруг была только темнота и редкие разговоры. Бывало, к нему приходила А-Цин. Она просто рассказывала, как прошёл её день и как она злится на их друга, и именно от неё Синчэнь узнал, что с той злополучной охоты прошло уже две недели. Это встревожило — за две недели ему должно было стать лучше, но пока что не становилось. И он слышал в её голосе страх, слышал надежду. Он не мог их так мучить. Он ведь больше не был при смерти — он осознавал себя большую часть времени, значит, всё не могло быть слишком уж плохо. Если бы он напрягся… если бы попробовал выжечь из себя эту заразу, очиститься изнутри… Голос А-Цин придавал силы. Друга поблизости не было — он ушёл куда-то, А-Цин не знала, куда, но думала, что на рынок, — и это горечью отдавалось в душе. Синчэнь бы хотел быть с ним рядом. Но он не мог ждать. Нужно было попробовать, пока были силы. Золотое ядро отозвалось неохотно и сонно. Тёмная паутина, словно отвечая, зашевелилась где-то в груди, но Синчэнь не собирался сдаваться. Хотелось сжать зубы, но они только слабо клацнули; хотелось впиться пальцами в одеяло, а получилось только царапнуть его ногтём. — Даочжан? — неуверенно позвала А-Цин. Если бы он только мог ответить. Боль поднималась в груди и внизу живота, жаром растекалась в руках — словно ци продиралась сквозь липкие сети, но попутно раздирала и всё остальное. Но с болью он мог справиться. У него были силы. Он должен был справиться, он должен был… Горло сдавило. Что-то поднялось в нём, и он закашлялся, хрипло и булькающе, и услышал, как вскочила А-Цин. — Даочжан! — крикнула она, хватаясь за его руку, и от прикосновения внезапно стало невыносимо больно. Жар нарастал. Его внутренняя энергия боролась с заразой — но даже сам Синчэнь не понимал, кто побеждал. Где-то что-то упало. Послышался мелкий дробный звук покатившихся по полу предметов, а в следующую секунду А-Цин взвизгнула от боли и рухнула на пол с такой силой, словно её отбросили. — Что ты сделала, дура?! — раздался бешеный крик. — Что ты ему сказала?! — Ничего! — взвизгнула А-Цин. — Я просто!... Я просто… Она запиналась, но и Синчэнь больше не мог слушать. Он чувствовал, как его хватают за плечи, как вливается в него чужая энергия, но её не хватало. Липкая боль, терзающая грудь, разрослась, лопнула — и хлынула по всему телу. Вот теперь он прогнулся. Захрипел, отчаянно пытаясь вздохнуть, немо распахнул рот — и рухнул обратно, но не успел даже ощутить, как спина касается жёстких досок, потому что сознание потухло, как попавшая в ураган свеча.

***

Его снова поили отваром, а он отплёвывался и что-то бубнил. Ему было жарко, ему было холодно, и отчаянно хотелось повернуться на бок и поджать колени к себе. Именно это он и пытался сделать, раз за разом, и раз за разом не получалось. Это так… это так злило. Почему-то. До слёз. Его одежда липла к телу. Она была… тонкой. Какой-то тонкой. Исподним? Почему он был в одном исподнем, что с ним случилось, что он… Но он сбрасывал с себя тонкое одеяло, когда его укрывали. Он бился под чужими руками, он не хотел… Ему было так жарко. — Я тебя ненавижу, — говорил ему кто-то, и в голосе действительно была ненависть. — Я тебя ненавижу, лучше бы ты сдох, просто давай, подохни уже, хватит… хватит меня… ты так мне мстишь? Ты мне мстишь? Синчэнь не знал, почему должен мстить, но он не хотел быть рядом с этим человеком. Этот человек… он был не тем, но Синчэнь не знал, кем. Он ничего больше не знал. Но его присутствие было невыносимо.

***

Он очнулся не в постели. Весь мир как-то странно перевернулся, и он не сразу сообразил, что он полусидит, привалившись к чему-то тёплому — к чьей-то груди, — и его поддерживают горячие руки. Не просто поддерживают. Прижимают. Крепко. До боли. — Если ты не очнёшься, я её убью, — шептал голос из самых страшных его кошмаров. — И всех остальных. И твоего друга я найду и тоже убью. И… и всю гору. Я всех, я… я всех перережу. Даочжан. Ты слышишь меня? Я… я тебя подниму мертвецом и заставлю копать им могилы. Но только если ты не очнёшься. Поэтому, давай, давай ты… давай ты… Он не помнил, кому принадлежал этот голос. Но он хотел отстраниться, он хотел плакать, и… Что-то тёплое упало ему на лицо. Тёплое и мокрое, и оно прокатилось с щеки к губам, оставив за собой солоноватый привкус. Кто-то над ним вздохнул, судорожно и хрипло, и рассмеялся. Ему на лицо легла рука. Шершавая и странная, как будто в перчатке. По позвоночнику побежал лёд. Его вновь затошнило, но уже не от снадобья. А от какого-то осознания, колышущегося совсем рядом, на самой грани — но дотянуться до него не получалось. — Ну ладно, даочжан, — сказал голос. — Что ты думаешь, я сдался? У меня есть ещё пара идей. Давай-ка мы подготовим тебя к ритуалу, как ты считаешь? Вот так… Его отпустили и уложили куда-то — не на голый пол, на… солому, наверное. Послышался шелест — знакомый шелест талисманной бумаги, пахнущей киноварью. «Не надо», — подумал он. В горле встали рыдания. «Не трогай меня больше, пожалуйста». Он не знал, чем заслужил эту пытку, и даже не знал, кто пытает его. Но рядом с ним он не хотел просыпаться.

***

Сознание вернулось к нему резко, как пощёчина, и он сел, стискивая руку на груди. Одежда под пальцами промокла насквозь — скорее всего, от пота, потому что Синчэня била крупная дрожь. Трясущимися руками он коснулся лица. На горящей коже собственные пальцы показались ледяными, и он судорожно втянул в себя воздух, пытаясь понять, что происходит. Где он, что с ним… что с ним произошло? Короткое прикосновение к постели дало понять, что он сидит на соломе. Вокруг пахло благовониями и — совсем немного — киноварью и дымом, и в висках противно запульсировало. Синчэнь потёр их. Складывалось ощущение, что он что-то забыл — что-то невероятно важное, что-то опасное, от чего зависела его жизнь. И не только его. Ещё жизнь А-Цин, жизнь его… Жизнь его друга. Тело сковало холодом. «Нет», — подумал он. Рука в перчатке, и голос, и смех, и угрозы. «Нет, только не это…» Он снова нормально дышал — и только поэтому, наверное, из горла вырвалось судорожное сухое рыдание. По щеке скользнула тёплая влага, но руки слишком дрожали, чтобы стереть её. В голову пришла ужасная, тошнотворная мысль, и Синчэнь сдавленно рассмеялся — хрипло и истерически. Потому что подумал: лучше бы Сюэ Ян убил его друга, чем… Нет, он не мог больше думать об этом. Ему нужно было встать, выйти на воздух — уйти из похоронного дома, уйти и больше не возвращаться, и это было так мелочно с его стороны, так эгоистично, что затряслись губы. Но он всё равно попытался встать — и осознал, что не может. Не потому что не было сил, а потому что что-то тяжёлое придавливало его ноги, и этот тёплый вес неожиданно шевельнулся. Послышался тихий, едва слышный кашель. Синчэнь протянул вниз дрожащую руку. Растрёпанные волосы под ладонью оказались такими же, как и обычно: жёсткими и густыми. Открытый, слегка влажный от пота лоб, разлёт бровей, длинный нос, шершавые губы — они все остались прежними, Синчэнь знал это, потому что часами изучал его лицо перед сном, тихо смеясь, когда его друг начинал выворачиваться и кусать его пальцы. Кровавые слёзы потекли с новой силой, пачкая всё лицо. Они срывались с его подбородка, но он ничего не мог сделать — только давил рыдания, сотрясающие всё тело, чтобы не разбудить спящего дру… Спящего Сюэ Яна, который свернулся рядом, уложив голову ему на колени. Сюэ Ян не мог быть его другом — но ведь он был, был, и неожиданно все его тайны, все странности, на которые Синчэнь закрывал глаза, сложились в цельную картину. Он пригрел на груди змею, и теперь эта змея жила в его доме и спала у него в ногах, и Синчэнь не знал, что с этим делать.

***

В итоге он поступил, как трус. Он не сделал ничего. К тому времени, как Сюэ Ян — его друг, Сюэ Ян, всё это время им был Сюэ Ян — проснулся, Синчэнь снова лежал, даже не вытерев от крови лицо, и теперь кожу стягивала неприятная корка. Но слабое неудобство было меньшим из того, что он заслужил. Сюэ Ян, присев рядом с ним, надсадно закашлялся. Выругался себе под нос, так… привычно, недовольно, словно кто-то его разбудил. Он так же ворчал, когда Синчэнь по утрам поднимал его, чтобы заняться делами. А потом зарывался носом в его шею и пытался уговорить остаться в постели подольше, и Синчэнь редко отказывался. Шёл у него на поводу. Наивный. «Что тебе от меня нужно?» — хотел спросить он. Но тогда Сюэ Ян понял бы, что он проснулся. Понял бы, что он всё знал, и… Синчэнь не знал, что было бы дальше. Кто-то из них бы не пережил этого разговора, и почему-то он не мог заставить себя призвать к себе меч, пусть и чувствовал силы. Его энергия текла по меридианам вяло и неохотно, но больше не застревала — липкая жижа в груди испарилась, словно её и не было, и только физические ранения всё ещё давали о себе знать. Оказывается, их было больше, чем просто лёгкие. Синчэнь ощущал на руках и животе заживающие раны — некоторые смогли затянуться, некоторые до сих пор ныли, стоило ему попытаться пошевелиться. Они не были слишком опасны, и раньше он их не ощущал. Может, потому что болело всё тело. Сюэ Ян пошевелился ещё немного — а потом резко замер. Синчэнь усилием воли заставил себя расслабиться. Как иронично — слепота спасала его от Сюэ Яна. Не давала посмотреть на него, как бы ни хотелось узнать, что он делает. А потом у себя на лице Синчэнь ощутил его ладонь. Мозолистую ладонь мечника. Убийцы. Он… Он провёл пальцами у кромки его повязки. — Ты чего весь в крови, — пробормотал он сам себе. — Так не пойдёт, даочжан, я же тебя только умыл… Он встал, и Синчэнь услышал шаги, которые почти сразу же вернулись обратно. На пол опустилась плошка, в которой плеснула вода. Синчэнь думал, что Сюэ Ян принёс тряпку, и поэтому прикосновение мокрой ладони заставило окаменеть. У него сбилось дыхание, но Сюэ Ян, кажется, не заметил. Он сам дышал с присвистом, тяжело, и продолжал вытирать Синчэню лицо — так, будто он его гладил. Просто гладил, проводя по щекам и под глазами, по линии челюсти, и хотелось отбросить его руку. Хотелось стиснуть зубы. Хотелось, снова, рыдать. Но он остался лежать, не шевелясь, лишь прислушиваясь к редким покашливаниям Сюэ Яна, и попытался не думать, что всё это значит.

***

Сюэ Ян начинал нервничать. Синчэнь не знал, сколько прошло времени — он не смел шевелиться, не смел засыпать, и оно тянулось невыносимо, бесконечно, мучительно медленно. Сначала Сюэ Ян расхаживал по похоронному дому. Синчэнь слышал, как звякала посуда, как что-то хрустело, как он довольно насвистывал непритязательную мелодию, лишь изредка останавливаясь и заходясь кашлем. Постепенно в воздухе запахло супом, и через какое-то время Сюэ Ян опустился с ним рядом, вытягивая ноги. Потряс за плечо. — Эй, даочжан, — окликнул он довольно. — Просыпайся. Хочешь есть? Синчэнь не помнил, как он питался до этого и ел ли что-то вообще. Все воспоминания о последних днях расплывались в лихорадочный бред, и только где-то на краю сознания он ощущал фантомные руки, поддерживающие его, пока он жадно пил жиденькую похлёбку. Он не мог заставить себя отозваться. Что Сюэ Ян делал? Что он хотел от него, зачем он так издевался? Сюэ Ян посидел с ним какое-то время. Поел сам, нетерпеливо стуча пальцами по полу, и Синчэнь остро ощущал на себе его взгляд. Черты его лица в памяти немного стирались — но глаза, дикие и насмешливые, он помнил отлично. Тогда Сюэ Ян говорил ему, что они ещё встретятся. Но как он мог так подгадать, что Синчэнь найдёт его? Он ведь был ранен, ранен по-настоящему — Синчэнь слишком долго пытался поставить его на ноги, чтобы не ощутить уловку. Значит, это судьба посмеялась над ним. А он, слепой дурак, ей доверился. Иногда даже благодарил. За него. За своего друга. Он продолжал слушать, как расхаживает Сюэ Ян. Как иногда он останавливается и делает что-то, а потом снова ходит. Как прикасается к талисманам и кашляет, как бормочет что-то себе под нос, задумчиво, снова и снова повторяя одно и то же, будто выискивая ошибку. Он не пытался говорить с Синчэнем — но иногда подсаживался к нему, трогал. Уверенными прикосновениями вёл по рукам, груди и плечам: он проверял его меридианы, и Синчэнь вздрагивал от каждого нового прилива энергии. Когда прошло ещё несколько часов, и в воздухе ощутимо похолодало, послышался шорох. Потом на Синчэня упало что-то тёплое, пропитанное знакомым запахом, и он понял, что Сюэ Ян укрыл его своей верхней одеждой. К тому времени, как по ощущениям Синчэня наступила ночь, в шагах Сюэ Яна проступила загнанность. Он уже несколько раз проверил все талисманы и кашлял через каждые несколько секунд, громко и лающе. И его это злило — и… и словно пугало, и Синчэнь никак не мог понять, почему. Заклинатели не болели. Сюэ Ян, какое бы чудовище на самом деле в нём ни скрывалось, был заклинателем. Они оба вздрогнули, когда в доме послышались чужие шаги. — Ну что, мне можно вернуться? — недовольно поинтересовалась А-Цин, и Синчэнь закусил щеку, чтобы не выдохнуть от облегчения. Он не думал, что Сюэ Ян что-то с ней сделал — иначе не угрожал бы её убить, — но всё равно волновался. Она жила с хищником, перед которым не смогла бы сопротивляться. А потом она резко вздохнула и пошатнулась совсем рядом с Синчэнем. — Это что за… ты что с нашим домом сделал! Чем так пахнет, кровью? Сюэ Ян рассмеялся, хрипло и высоко. Со свистом. — Это киноварь, дура. Отвали от моих талисманов, не для тебя их развешивал. — Я не про твои тупые талисманы, — огрызнулась она. — От даочжана пахнет кровью! Ох. Точно. Синчэнь ведь плакал — он не мог не испачкать одежду. Неужели от него действительно так сильно пахло кровью, что учуяла даже она… Сюэ Ян, ничего не ответив, повыше натянул на него собственное верхнее одеяние. А-Цин подошла ближе, осторожно стуча палкой. Синчэнь ощутил укол вины: она переживала за него, и ему стоило отозваться. Сказать, что всё хорошо. Сюэ Ян зашёлся кашлем, и А-Цин отпрянула. Снова запуталась в талисманах. — Да твою… Что ты тут устроил? Чего ты хрипишь, как собака? Только попробуй подохнуть! — протараторила она. В её голосе слышалось волнение. — Ты сказал, что даочжан поправится, что у тебя есть идея, и где? Он… у него руки холодные, — она стиснула его пальцы, — почему он не встаёт? — Встанет, — уверенно прохрипел Сюэ Ян. — У меня получилось. Он встанет. Синчэнь не знал, что за ритуал Сюэ Ян провёл над ним — не хотел даже думать. Но уверенность эта пугала. И этот надсадный сухой кашель — он тоже пугал.

***

А-Цин ушла спать в свой гроб во дворе, но Сюэ Ян остался рядом. Он всё ждал, Синчэнь чувствовал это кожей: ждал, пока он поднимется, пока что-нибудь скажет. Он возвращался к нему, он садился рядом, он снова нагрел ему супа и горячечным шёпотом уговаривал его съесть. Синчэнь даже не был уверен, что Сюэ Ян говорит с ним, но с каждым новым словом слышал в его голосе усиливающийся надлом. Он страшился момента, когда Сюэ Ян сломается окончательно. Но знал, что рано или поздно это произойдёт. Было давно уже за полночь. Синчэнь мёрз; его била дрожь, и Сюэ Ян замотал его в свою одежду крепче, потом нашёл где-то одеяло, и Синчэнь очень надеялся, что он забрал его не у А-Цин. — Эй, даочжан, — позвал он тихо. — Ну чего ты? Тебе ведь лучше. Я убил ту тварь, я снял проклятье, что тебе ещё надо? Почему ты не просыпаешься? Даочжан, скажи мне, что тебе луч… Его слова прервал кашель. Он захлопнул себе рот, подавился им, а потом врезал рукой по полу. — С-сука, — выплюнул он хрипло сам себе. Потом схватил Синчэня за руку, вновь проверил его меридианы, с которыми всё было в порядке. — Да всё у тебя нормально! Хватит валять дурака, даочжан, вставай! Он потянул его за руку с такой силой, что Синчэнь приподнялся и рухнул обратно на солому. Рука ныла, но он не успел отреагировать, даже если бы захотел, потому что Сюэ Ян с грохотом пнул что-то. На лицо Синчэня упали брызги, и он осознал, что Сюэ Ян перевернул миску давно остывшего супа. — Вставай, я сказал! — рявкнул он сипло. — Что тебе ещё надо? Чего ты от меня хочешь, ты… Сяо Синчэнь! Он выдохнул его имя ему прямо в лицо — и Синчэнь, замерев, затаил дыхание. Сюэ Ян с трудом втянул в себя воздух — а потом отстранился и взвыл, как дикий, раненый зверь. — Ненавижу! — крикнул он, задыхаясь от кашля. — Я тебя ненавижу! Что-то рядом треснуло и сломалось. Загрохотало, порвалось; зашелестели талисманы — Синчэнь ощутил их резкое прикосновение у себя на лице, а потом они пропали, отброшенные в сторону, и вместо этого что-то прилетело в стену и разбилось. Вокруг словно бушевал ураган, а Синчэнь лежал в самом его эпицентре. Он не понимал.

***

Когда буря утихла, Сюэ Ян рухнул с ним рядом. Упёрся лицом ему в ладонь, и на коже Синчэнь ощутил влагу. — Даочжан, — позвал он ещё раз, совсем тихо. Больше ничего не сказал, и они пролежали так ещё очень, очень долго, пока дыхание его окончательно не выровнялось. Только тогда Синчэнь сел. Протянув свободную руку, коснулся Сюэ Яна, нашёл его ладонь, крепко вцепившуюся в его одежду. Обхватил запястье — и выдохнул, когда ощутил липкую паутину, опутавшую его меридианы, ведущие к лёгким. «Зачем?» — подумал он, бессознательно скользя пальцем по его запястью. Сюэ Ян сказал, что снял проклятье. Но зачем он перетянул его на себя… Он попытался вытянуть руку, но Сюэ Ян прильнул к ней щекой и прижался ещё теснее. Дикий, опасный зверь. «Я тебя ненавижу», — говорил он, но Синчэнь вспоминал — и жгучая боль в вырезанных глазах тихо шептала, что никакой ненависти в его словах не было. Только глухое, нарывающее отчаяние, с которым Синчэнь был прекрасно знаком.

***

— Ну как… Даочжан! — А-Цин выдохнула это, не успев зайти в дом; стук её палки остановился у порога. Но потом она охнула, словно вспомнила что-то. — А, а… Эй, бездельник! Даочжан очнулся? Синчэнь повернулся на её голос. Не стал ничего говорить — лишь устало ей улыбнулся. Он сидел на постели, а рядом с ним лежал Сюэ Ян, до сих пор не проснувшийся. Даже когда Синчэнь переносил его и укутывал, он не очнулся, только прохрипел его имя и вцепился в руки до боли, до выступившей от нажима его ногтей крови. Ссадины пульсировали до сих пор. — Мне уже лучше, — произнёс он. Голос был слабым — он слишком давно не говорил; но почти всю ночь медитировал, и ему стало легче, стало по-настоящему лучше. Его тело потихоньку излечивало себя. Было странно думать об этом и понимать, что он ждёт этого момента, потому что тогда сможет помочь Сюэ Яну; было странно думать об этом — и представлять, что постепенно точно так же зарастут и другие раны. Кровавые, оставленные чудовищем раны в душе. Чудовищем, которое сам Синчэнь прикармливал последние несколько лет. Которое отплатило ему ужасными шутками, от которых он смеялся так, что не мог удержать в руках меч, отплатило теплом, когда в зимние ночи устраивалось у него под боком; историями, которые оно придумывало, когда ему было плохо, и хотелось забыть обо всём. Сюэ Ян жил с ними, потому что что-то ему было нужно. Месть первой приходила на ум. Но как хотел Сюэ Ян отомстить, оставаясь с ним рядом? Как хотел Сюэ Ян отомстить, выхаживая его после ранения, рискуя всем, лишь бы ему стало лучше? Как он хотел отомстить, умоляя его очнуться? Синчэнь давно уже не считал, что понимает этот мир. Черта между чёрным и белым размылась. Заслуживал ли Сюэ Ян пощады — и кем был Синчэнь, чтобы об этом судить? — Что с ним? — спросила А-Цин, подойдя ближе. Конец её палки ткнулся Синчэню в колено, а потом в Сюэ Яна, и тот едва заметно зашевелился. — Всё хорошо, — тихо ответил Синчэнь. — Он скоро проснётся. А потом… нам всем надо будет поговорить. Он нашёл его искалеченную левую руку, сжимая пальцы в своих. Ощутил, как Сюэ Ян тихо вздыхает — а потом застывает, и как дрожь проходит по всему его телу. — Даочжан, — раздался его хриплый голос. Синчэнь слабо ему улыбнулся. Однажды Сюэ Ян уже показал Синчэню, каким кошмаром может обернуться наивность. Но она всё ещё сидела в нём, шевелилась в груди, непокорно расправляя крылья. И Синчэнь не знал, готов ли довериться ей ещё раз, готов ли поверить ему. Но он был готов попытаться. Кто знает. Может, чудовище искало не месть, но дом.