Мост

Я смотрю в потолок, пытаясь выровнять дыхание, чтобы наконец-то заснуть. Прошло уже несколько часов, поэтому я не уверен, смогу ли вообще. Я... я сказал правду, буквально сегодня. Я рассказал своим друзьям... Я рассказал им, что я сделал. Что мы с Базилем сделали с Мари. Дело сделано. Это конец. Я избавился от этого камня на сердце. . . . ...Так почему же мне не стало лучше? Почему я чувствую боль? Жжение? Я несколько раз моргаю здоровым глазом. Это движение отдаётся слабой вспышкой боли в правой стороне лица. В той, в которую Базиль... ... Это было к лучшему. К лучшему ведь? Я сказал правду, мои друзья наконец-то смогут освободиться от боли, и, может быть, ну, может быть, они простят меня? Со временем и заботой, например, будем вместе присматривать за растениями Базиля, мы будем в порядке. Но я не могу быть в порядке. В моей груди всегда такое ощущение, будто в ней дырка. Как будто я тону. Бесконечно тону в океане, прямо как в тот раз, когда я чуть не погиб. Как в тот раз, когда я нырнул, чтобы спасти своего друга. Пузыри собираются вокруг меня, а тени растягиваются так, что я вообще не могу двигаться. Все замедляется, даже мое сердцебиение, и я ловлю себя на том, что хочу, чтобы оно остановилось. Нам должно было стать лучше. Но мои друзья сказали, что им нужно время. Время, чтобы переварить правду, которую я только что выпалил под влиянием момента, чтобы потом опять не струсить. Переварить преступление, в котором я только что сознался. Или, точнее, Кел сказал. Лицо Обри было красным, ее яркие глаза смотрели на меня так, словно она хотела сломить меня одним только разумом. У неё это, без сомнения, получилось бы, если бы она достаточно постаралась. В уголках ее глаз собрались слезы, ее кулаки сжались от ярости, и она немедленно бросилась прочь, чуть не опрокинув меня в спешке. Я ее не виню. Хиро выглядел так, будто его ударили. Его глаза несколько минут смотрели в никуда, а когда посмотрели на меня, наполнились слезами. Он посмотрел на меня так, будто я был незнакомцем, как будто он совсем меня не знал. Но я отнял у него любовь всей его жизни, так что я не виню его. Кел пытался держаться. Он всегда пытался, и этот раз не стал исключением. Его улыбка исчезла, и он заламывал руки, но в панике смотрел, как его брат и Обри уходят. Он смотрел так, будто его мир рушился, и я его не виню. Впервые за четыре года наша ватага снова была вместе, его друзья исцелялись и все шло хорошо, а тут я взял и все испортил. Абсолютно. Я всегда все порчу. Но почему-то хуже всего пришлось Базилю. Как и всегда, да? Добрый Базиль, который всегда был готов выслушать, всегда улыбался, выглядел совершенно мертвым, пока лежал на больничной койке с трясущимися руками. Я сделал его таким. Я затащил его на дно, сделал соучастником преступления, которое должно было быть только моим, а теперь смотрите, что произошло. Мы оба сходили с ума, день за днем, мало-помалу, по-разному. Базиль стал тревожным параноиком, и в его сердце укоренилось глубокое отрицание. Его преследовали наши действия, то, что я заставил его сделать, и он цеплялся за меня, когда все остальное разваливалось. Как мой лучший друг, он почувствовал себя обязанным помочь мне. Он увидел меня, жалкого, бесполезно плачущим, и решил действовать, потому что я никогда не действовал. Я никогда ничего не делал, я никогда не действовал. А когда я-таки сподобился... Я вздохнул, чувствуя, как мой глаз щиплет от слез. Всё должно было быть не так. Почему я не могу просто быть нормальным? Почему я не могу быть счастливым, как Кел? Или ответственным, как Хиро? Почему я не могу быть храбрым, как Обри? Или самоотверженным, как Базиль? Почему я уродился этой оболочкой человека? Я порчу все, к чему прикасаюсь. Вот бы всё вернуть. Вот бы я никогда не толкал ее. Вот бы я никогда ее не убивал. Лучше бы я упал с той лестницы, лучше бы моя голова раскололась, лучше бы вместе с кровью просочились и мои проблемы и мои чувства. Тогда всем точно стало бы лучше. ...Ага. Я сел на кровати, чувствуя, как матрац прогибается под моим едва заметным весом. Я должен просто исчезнуть. Проблема — это я. Я толкнул Мари. Я заставил Базиля помочь мне. Я причинил боль своим друзьям. Я должен просто умереть. ... ...Омори был прав. Я несчастно всхлипнул и вытер слезы одеялом, стащив его с кровати и скрутив в руках. Всё. Хватит убегать, хватит трусить. На этот раз я покончу с этим. На этот раз я поступлю правильно. Я подошел к двери и, как можно тише открыв ее, выглянул наружу. Снаружи никого не было. Как раз наступила самая темень, и жуткое освещение больницы наполняло все помещение стерильной атмосферой. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, и понял, что там что-то есть. То, что всегда преследовало меня во сне и наяву. Я чувствовал, как оно обволакивает мои плечи, словно удушающий зной. Его глаз таращился на меня, призывая идти и покончить с этим. Я послушался. Мои босые ноги не издали ни звука, когда я поднялся на крышу, и меня никто не заметил. Дверь передо мной источала ауру обреченности, и я не знал, как стряхнуть ее. И потому не стряхнул. Я просто толкнул ее и позволил холодному ночному воздуху пройтись по моим волосам. Время пришло. Я быстро иду к щели в заборе. Не хочу струсить. Я ставлю ноги на край. Земля так далеко, что это не может не сработать. Я делаю глубокий вдох. Он застревает у меня в горле. Я плачу. «Сделай это». Я трясусь. «Сделай это, трус». Я не хочу этого, но что мне ещё остаётся? «Убийцы не заслуживают жить». Моя рука отпускает. . . . И я тону.