Странный

В первый раз — это две тысячи двенадцатый и все идет наперекосяк, потому что Стив все еще не очень хорош в том, чтобы говорить ртом, когда дело не касается мотивирующих речей. Они сидят в Башне Старка — Башне Тони, Башне Мстителей — и девочка из PR-службы, она просто спрашивает его об этом между делом, как будто в этом нет ничего особенного, и вздрагивает, когда он говорит:  — Нет! — намного громче, чем это «нет» надо было сказать. Тони и Пеппер оборачиваются к ним, отвлекаясь от собственного разговора, Тони хмурится, Стив видит неодобрение на его лице, словно оно написано там большими буквами и мигает, как и половина надписей в этом новом Нью-Йорке.  — Нет, — повторяет Стив прежде, чем девочка успевает спросить снова, и сбегает прежде, чем Тони успеет открыть рот. Стив знает, что Старку не понравилась его реакция. Стив знает, что о нем будут думать хуже. Ему все равно. Стиву все равно. Стив не может этого сделать. Не может. Пресс-релиз все равно выходит, он читает его в газетах, и там нет ни слова про то, что Капитан Роджерс отказался от комментариев. Отказался от интервью. Полслова об этом позволяет себе только Фокс-Ньюс, но, Боже, даже если бы он не отказался, они бы все равно вывернули каждое его слово. Консервативные республиканские ублюдки. Наташа спрашивает его, что он думает об их комментарии. Стив только улыбается в ответ. Дело в том, что в бытии Капитаном Америкой есть определенные правила. Не называть республиканцев ублюдками — одно из них. На самом деле правил целый список, и он помнит их все наизусть. Он по ним живет. Второй раз — это две тысячи тринадцатый, и он слышит тот же вопрос в той же даже Башне, но в этот раз не кричит, только чуть напряженно сглатывает и повторяет прошлогоднее:  — Нет.  — Кэпсулька… — начинает Тони, и Стив встает, поднимает руку, быстрым шагом выходит из комнаты. Наташа идет за ним.  — Почему, Роджерс? — спрашивает она, пока они ждут лифт. Стив облизывает губы и пожимает плечами. Он не может ей объяснить, он просто не может, потому что это очень много слов, и даже они не передадут всего. Это вообще очень много. Слишком много. Ему кажется, что по всему телу бегают жуки, а живот сводит почти до боли и тяжело дышать. Ему кажется, что он слишком маленький и слишком большой одновременно. Что он не подходит. Если бы Стив контролировал себя хуже, у него бы намокли ресницы.  — Я — Капитан Америка, — говорит он Наташе, прежде чем пойти к своему байку. Кажется, это все объясняет, потому что она больше не задает вопросов. Ну. Звучит примерно правильно. Третий — не две тысячи четырнадцатый, и он рад, что это не две тысячи четырнадцатый, потому что, Господи, если бы кто-то подошел к нему в две тысячи четырнадцатом с этим вопросом, он убил бы на месте. Потому что он не смог бы даже сказать «нет», потому что, если бы он не убил, он бы разрыдался, и он бы рыдал и не мог остановиться, пока не умер бы сам. Но, нет, не две тысячи четырнадцатый, а две тысячи пятнадцатый, и он уже может дышать, когда думает об этом, когда думает обо всем, и он просто улыбается, всем, а в особенности Ванде, и говорит:  — Нет, — и прежде, чем Старк успевает хоть что-то сказать, добавляет: — Нам есть чем заняться и без интервью. Используйте старые материалы. Позади — Соковия, Альтрон, Озарение. Никто не спорит с его ответом. Никто не спорит. Той ночью Стив долго сидит на крыше Башни и просто дышит. Город внизу яркий и шумный, он полон огней и полон жизни, и это совсем не тот город, в котором он рос, и это хорошо. Поэтому он сидит и дышит. Это важно — дышать. Иногда это самое важное.  — Баки, — говорит он. И повторяет мысленно: «Баки, Баки, Баки», — пока Баки (или Зимний Солдат, он еще не уверен) осторожно вынимает взрыватель из руки мертвого Кроссбоунса. Очень мертвого Кроссбоунса. Баки (или Зимний Солдат) протягивает взрыватель Нат. А потом — протягивает ей собственные сложенные руки. Нат заковывает его в наручники с совершенно спокойным лицом, словно, ну, делает это каждый день после обеда. Стив хочет кричать.  — Он убил моих родителей, — произносит Старк медленно и едва ли не по слогам. Зимний Солдат (Баки) в камере лежит на полу и смотрит в потолок. Одна рука — живая — под головой, металлическая вытянута вдоль тела.  — Это был не он, — говорит Стив.  — Я сделал это, — говорит Баки, язык на мгновение выскальзывает изо рта, быстро увлажняя яркие губы. — Я помню их. Их всех. Наверное. Стив хочет кричать. Стив хочет ворваться в комнату, сломать стол, наорать на Хилл, а потом наорать на Баки, ударить его, вбить в его тупую голову хоть немного…  — Хорошо, — бормочет Старк рядом, — хорошо. Мария не видит и не слышит ни одного из них. Она просто продолжает допрос. Это две тысячи шестнадцатый, и Стив просто смотрит на женщину из PR своим Капитан-Америка-осуждает взглядом. Женщина краснеет и уходит.  — Роджерс… — начинает Нат.  — Серьезно? — спрашивает он, поворачиваясь к ней. — Есть ощущение, что мне больше нечем заняться, кроме комментариев по этому охренеть какому важному вопросу?  — Язык, Роджерс, — отвечает Нат на его отповедь и смеется. Стив прикрывает глаза, вздыхает и смеется тоже. Правда в том, что он уже не совсем Капитан Америка. Правда в том, что он хочет начать говорить. Он просто не может. Он так плох в словах. Всегда был, всегда будет. А тот, кто говорил за него — на одном из подземных этажей, и Стив все еще боится, что Тони передумает. Стив все еще боится, что Тони, если и не передумает, решит запереть его там навсегда. Стив доедает последний кусок, ставит тарелку в разумную (он уверен) посудомойку и говорит:  — Я поел, мам. Нат смеется снова и машет ему рукой. Он трактует это, как разрешение уйти. Если повезет, Баки не будет спать. Если.  — Это был не ты, — говорит Тони.  — Это все еще были мои руки, — отвечает Бак. Тони невесело усмехается, прежде чем выйти из Халк-камеры. Дверь остается открытой.  — Стив, — слышит он. Стив моргает, с трудом поднимает голову, упираясь макушкой в стену. Ноет шея, потому что даже обладателям трижды улучшенного тела не рекомендуется засыпать, сидя на полу. Фигура напротив расплывается, дрожит, он моргает снова.  — Бак, — он откашливается, облизывает пересохшие губы. — Ты меня помнишь?  — Ты — Стив. В этих словах есть что-то еще. Возможно, он просто хочет на это надеяться. Эта PR-девочка настойчива, она приходит и в две тысячи семнадцатом, и Стив смотрит на нее устало и обреченно, а она смотрит на него в ответ не менее устало, но упрямо.  — Я этого не делаю, — говорит Стив. Спокойно говорит. Он немного хочет повысить голос, немного хочет сказать ей: «Господи, прошло пять лет, гребаных пять лет, неужели ты не понимаешь, что я не собираюсь говорить об этом, что я не хочу говорить об этом, что я не могу говорить об этом? Зачем ты продолжаешь спрашивать?» Разумеется, все это только в его голове.  — Капитан Роджерс… — осторожно начинает она.  — Стив, — негромко зовет Нат.  — Кэп, серьезно, — Тони бьет его ложкой по руке и садится на стол прямо рядом с его чашкой. — Слушай, ну если это настолько чересчур для твоей консервативной психики, скажи им просто, что поддерживаешь общую политику США и не готов давать других комментариев. Ты не можешь продолжать молчать, — в голосе Тони густое неодобрение. Стив знает, Тони хочет сказать совершенно другие вещи совершенно другими словами.  — Нет, — говорит Стив. Он хочет посмотреть Тони в глаза и поднимает голову, но — он не слышал шагов, не слышал ни звука, а Баки все равно стоит в дверях, и Стив цепляется за него взглядом, не может перестать смотреть.  — Ты — гребаный ханжа, кэп, — слышит он, и бровь Баки недоуменно дергается, тень движения на ровном лице. — Знаешь, мне почти стыдно, что твое имя… Ему тоже. Ему так стыдно, что сводит живот, болит в груди и перехватывает горло.  — Достаточно, Тони, — говорит Стив и встает. — Хорошего дня.  — Стив, — голос Баки догоняет его и бьет в спину, Стив вздрагивает, но не оборачивается. — О чем все это?  — Капитан Америка, — издевательски и обиженно тянет Тони под шум открывающихся дверей лифта, — не одобряет… К счастью, двери закрываются раньше, чем он успевает закончить. Прохладно для мая. Ветер бьет в лицо, и он щурится, не стараясь вглядываться в далекие огни города, скорее просто фиксируя всю картинку и продолжая ругать себя за эту отвратительную сцену за завтраком. Наверное, он должен извиниться, но от одной мысли, одного осознания необходимости объяснять, в горле встает ком, который не проглатывается и не растворяется даже со временем. Он действительно плох в том, чтобы говорить. Ртом.  — Стив, — слышит он сзади и даже не вздрагивает, только поворачивает голову и криво улыбается в ответ.  — Привет, Бак, — он смаргивает с ресниц выступившие от ветра слезы, прикрывает глаза рукой. — Тут мерзко и холодно. Плохая идея.  — Как и все твои идеи, Роджерс, — Баки садится рядом, справа, и он даже не может чувствовать тепло его плеча, потому что, ну, это не то плечо, которое теплое. Которое живое. — Так…  — Так? — спрашивает Стив после минутной, наверное, паузы. Баки улыбается уголком губ. Почти незаметно, если не знать, на что смотреть.  — Сегодня утром, — говорит Баки и смотрит на него. Пристально, серьезно. — Что это было, Роджерс?  — Я… — начинает Стив заученно, но получает подзатыльник холодной металлической ладонью.  — Даже не начинай мне врать.  — Я не могу, — говорит Стив, ничего толком не объясняя. — Я просто не могу, Бак. Баки Барнс щурится, вглядываясь в его лицо, а потом тепло улыбается, совсем как раньше. Его левый бок не металлический — только рука. А бок, бок — горячий. Он опять идет туда, потому что он пропустил только один год, тот год, когда Баки оказался жив, когда ему не хватило сил, чтобы заставить себя пойти. Но это в прошлом. Его горе в прошлом, его сумасшедшая одержимость в прошлом — все в прошлом, поэтому он идет. Маскировка не выдерживает никакой критики, но его все равно не узнают (действительно, что ему делать здесь), а еще он не выходит на главные улицы, просто остается где-то рядом, где-то недалеко, так, чтобы слышать их, так, чтобы видеть, хотя бы проблесками. У него слезы на глазах — это привычно. Капитан Америка очень сдержанный, серьезный и сильный. Стив Роджерс немного плакса. Впрочем, если кто-то об этом и помнит, то этот кто-то надежно спрятан в Башне Мстителей — Башне Старка — и наблюдает за происходящим безумием с экрана телевизора. Стив тщательно следит, чтобы не попасть в кадр. Он возвращается в Башню ближе к ночи, и в его волосах невесть откуда взявшиеся блестки, а глаза красные и болят. Он тщательно отмывается (блестки все равно будут на подушке, от них не избавиться так просто, он знает это), пьет протеиновый коктейль вместо ужина и ложится. Кажется, словно простынь колется, совершенный матрас весь в комках, а подушка липнет к затылку. Стив смотрит в потолок, который немного расплывается перед глазами. Капитан Америка — непобедимый герой. Про него нарисовали так много комиксов и написали так много книг, про него даже в учебниках истории есть. Про непобедимого Капитана и его лучшего друга и помощника Баки Барнса. Ну, Баки Барнс действительно его лучший друг. Был, есть и будет. Стив закрывает глаза, время тянется, но сон не идет. В Башне отличная звукоизоляция, он даже шума улицы не слышит. Только собственное дыхание и тяжело бьющееся сердце.  — Ты там был? — спрашивает тихий голос, такой знакомый голос долгим бессонным мгновением спустя, и Стив кивает, не открывая глаз. — Почему ты отказываешься? Он не отвечает. Только переворачивается набок и зажмуривается крепче. Он не слышал, как Баки пришел, и не слышит, как он уходит. Дело в том, что он помнит, как это было. Хорошо помнит. Это где-то в крови и костях, что-то насквозь его пропитывающее, как сыворотка, но не совсем она. Что-то большее и меньшее одновременно, что-то неощутимое. Он помнит: стыд и страх. Помнит осознание своей болезни, своей ненормальности, помнит, как прятал это от всех и себя самого в первую очередь, как верил — свято верил — что сыворотка поможет и с этим. Стив не менее хорошо помнит, что сыворотка не помогла. Он помнит, как убеждал, не себя — других, что нормальный. Помнит, как впервые поделился этим с кем-то, кто не он сам, как дрожал внутри и не мог даже взглянуть в глаза жертве этих откровений. Помнит, как Баки (господи, с кем еще он мог поделиться?), а после и Пегги убеждали его в том, что все хорошо. Они были тогда втроем против всего мира. Стив знал, что их больше, чем трое, но это знание не помогало, на самом деле не помогали и уверения, ни свои собственные, ни чужие. Ничего не помогало, он оставался ненормальным, пусть это и не исправляла сыворотка, пусть он и говорил себе, что это не так, смотрел в отражении на совершенное тело, смотрел на себя, слушал других, но он не верил им, не верил себе. Он никому не верил. Не в этом. Не так. Стив плакал. Не тогда, не на войне. Он плакал в первый раз, когда поймал себя на этих больных мыслях. Плакал потом, когда в первый раз поймал себя на них же после сыворотки. Он плакал от счастья, когда Баки принял его таким, ненормальным. Он плакал после падения Баки и не плакал больше, пока не оказался там. Пока не наступил две тысячи двенадцатый, и он не оказался там. Они хотели, чтобы он что-то сказал. Как он мог объяснить им это? Это в новостях за завтраком, и Стив говорит, что не голоден. Это в новостях и за обедом, и он тащит Баки из Башни с благой целью показать обновленный город.  — Не попадитесь прессе, — неодобрительно говорит Старк, и это неодобрение никак не связано с Зимним Солдатом в летнем Нью-Йорке. Стив просто кивает в ответ.  — Я понимаю, — шепчет Бак на его сбивчивый рассказ и обнимает, вжимает в себя так, что Стиву тяжело дышать и снова хочется плакать. С другой стороны улицы весело кричат и присвистывают. Он пытается отдернуться, но Баки держит крепко. Он смеется и сдается. Они попадают в кадр. Конечно же они попадают в какой-то случайный кадр, потому что Стиву всегда — всегда! — везет как утопленнику, и никто не узнает в Баки Зимнего Солдата, но все узнают в светловолосом мужчине — Капитана Америку. Пошло оно все.  — Без комментариев, — говорит Стив девочке из PR раньше, чем та успевает задать вопрос. Тони смотрит на него как-то странно. Стив тянется за молочником, и Старк сам доливает молоко в его чашку, бросает пару кубиков сахара, продолжая смотреть. Только когда он уходит, Стив понимает: без осуждения. В этот раз — без осуждения.  — Что ты им сказал? — спрашивает он у Баки, и тот вздергивает бровь, ухмыляется, ловит грушу в полете и обнимает ее, почти повисая. Крепеж скрипит.  — Ничего, Стиви. Я ничего никому не говорил, слово скаута.  — Ты никогда не был скаутом, придурок, — бурчит Стив и уходит. Баки смеется ему вслед. На Фокс-Ньюс показывают фото Капитана Америки с очень-осуждающим-взглядом, наложенное на разноцветные и блестящие, заполненные людьми Нью-Йоркские улицы.  — Консервативные республиканские ублюдки, — говорит Бак. Стив согласно мычит в кружку и дает ему пять. Тони давится кофе. Это не про стыд. Это не про сомнения, не про правила даже. Это просто очень личное. Стив вертится с бока на бок, лежит в итоге в позе звезды, занимая всю немаленькую кровать, и смотрит в потолок. Сна ни в одном глазу, но он суперсолдат, господи боже, он может пережить пару ночей без сна. Пару-тройку. Скорее тройку. Как он может рассказать им? Как он может объяснить, как найти слова, чтобы передать вот то. Вот тот момент, тот набор моментов, клубок чувств, то неопределимое ощущение, когда он вышел на улицу (случайно, господи, этого не было в материалах ЩИТа, про это — было, а этого — не было) и увидел их. Даже не их, нет, дело было не в них, дело было в людях, которые стояли по обеим сторонам улицы, вдоль домов, в той толпе, через которую он даже не прошел, потому что он остался в переулке, он рыдал там, как ребенок. Как ебаный детсадовец, рассадивший коленку, рыдал, спрятав лицо, потому что эти люди — они кричали слова поддержки, они желали счастья, потому что прошло несколько месяцев и семьдесят лет, и он вдруг стал нормальным. Потому что, господи, он столько лет пытался убедить в этом себя, он думал даже, что получилось, думал, что смирился, а оказалось — нет. Оказалось, он вдруг поверил в это, в себя поверил, именно там. На той улице. Плача. В две тысячи двенадцатом году. Как он может сказать об этом? «Словами, — думает Стив, — ртом». Проблема в том, что он очень плох в этом. В «словами через рот». Матрас слева проседает, на плечо опускается знакомая тяжесть.  — Боже, — говорит Стив, — твоя пустая голова весит тонну.  — Боже, — передразнивает Бак, — а твоя вот-вот улетит. Стив фыркает. Они оба смеются. Он скучал по этому, господи, как же он скучал.  — Я решила проблему, — говорит девочка-из-PR, и Стив обреченно-недоверчиво смотрит, как она приближается. — Вот. На улицу только с ними до конца месяца. Это касается всех, мистер Старк. Мисс Поттс поддержала эту идею и…  — Я понял, деточка, улетай! Девочка вздыхает, стучит пальцем по большому конверту из коричневой бумаги на столе, строго смотрит персонально на Стива, хотя он вообще молчал, и покидает комнату. Наташа встает, как только закрывается дверь, подходит, вскрывает конверт и высыпает его содержимое. Значки весело переливаются на цвету. Можно сказать, всеми цветами радуги.  — О! — Нат смеется, подкидывает один из них на ладони. — Вот так и становятся союзниками-натуралами, Старк.  — Я это не надену, — Тони хмурится, кривится. — Надо поговорить с Пеппер… — он уходит, бурча что-то про имидж, а Клинт утаскивает значок сразу, как Тони освобождает дорогу. Стив просто на них смотрит. И на значки, и на людей. И думает, что это неправильно. Это совершенно не случайность, хотя может быть, кто-то так и подумал. Хотя, нет. Стив оглядывается, видит довольное-равнодушное лицо Наташи, возбужденно-заинтересованное — Старка, насмешливо-добродушное — Клинта, и думает, что его великий секрет остался секретом разве что для отсутствующего Тора. И то без гарантии.  — Капитан! — отвратительно громко кричит одна из поймавших их репортеров. — Может ли Америка считать это заявлением? Ну… Баки хитро улыбается. Стив все еще крайне плох в словах.  — Нет, — говорит Стив. Репортеры начинают орать в один голос, и он не может разобрать вопросов. Ему и не надо. — Это — может, — добавляет он и разворачивается. Баки смеется, когда Стив цепляет его за воротник, Баки смеется даже ему в губы, но этот смех растворяется в поцелуе. Стив совершенно уверен, что свистит Наташа, а щелкающая камера — это телефон Тони. Он не собирается открывать глаза, чтобы проверить. У Баки мягкие губы, привкус пасты и клубничного мороженого. А Стив через рот плох только в словах. Он чувствует ладони на своей спине, живую и металлическую, горячую и холодную, чувствует, как краснеет, но все равно не отрывается, потому что по этому он скучал тоже. Так много лет.  — И на хуй Фокс-Ньюс, леди, — добавляет Баки, на миг отрываясь от его губ, а потом целует снова. Примерно правильно. Девочка из PR осуждающе смотрит на Стива каждый раз, когда приходит к Мстителям. Очень-очень осуждающе. Она больше никогда и ни о чем его не просит.