Падение

      Лютик тонул. Уверенно шёл ко дну все эти месяцы. Прозябал время в кабаках, безудержно смеялся в окружении женщин, бочками пил всевозможный алкоголь, который только мог достать на континенте, сочинял новые баллады и выступал.       В порывах эйфории запрыгивал на столы, бил посуду, танцевал, кидал шляпу в воздух, подходил к ничего не подозревающим девушкам в конце вечера и двумя фразами достигал обожания в их юных наивных глазах.       Он пытался подавить, изжечь, вырвать с корнем, словно мешающий сорняк свои чувства к этому бездушному, бесчувственному, тупому чурбану, которому он посвятил лучшие годы, лучшие стихи и песни.       Не щадя себя, голосовые связки и желудок, пил и пел до помутнения рассудка, до чёртиков перед глазами, до иступления, до состояния полной дезориентации в пространстве, чтобы хотя бы на секунду подавить свои чувства и перестать ощущать себя самым несчастным неудачником на свете.       Так было в начале. Алкоголь всё же сделал своё дело и образ стал постепенно размываться, словно рисунок, исчезающий с внутренней стороны век. По началу Лютик решил, что начинает оправляться, но вскоре выяснилось, что забыть образ — совсем не значит перестать чувствовать.       Он каждый раз ощущал невольную дрожь при упоминании слова «ведьмак» во время своих выступлений и, стараясь сохранить лицо, продолжал петь лирическую песню, которая почти сразу же превращалась в ожесточённый речитатив. Замирал на середине предложения, жеста и даже ходьбы, когда взгляд улавливал белые кончики волос. Просыпался в холодном поту от ощущения полного одиночества, и видя рядом очередную раздетую красавицу, заходился панической атакой и позывами рвоты. Ему было плохо без Геральда и вскоре, он больше не мог это отрицать.       «Я музыкант, поэт, деятель искусства в конце концов!» — часто проносилось в ноющей от непроходящих бессонниц голове. Но он скептически относился к этой мысли, не давая ей толком развиться и стать полноценным вариантом не решения, но возможно, облегчения проблемы. Ему нужно было выговориться, вот только единственный человек, которому Лютик мог довериться, был как раз причиной этих терзаний.       В конечном итоге, под покровом светлой лунной ночи, после очередного музыкального вечера и следующего за ним жаркого спора и попойки, бард, выйдя на улицу и чуть не столкнувшись со стоящими возле входа в трактир старыми ящиками, решил написать балладу о том, кто подарил ему самые счастливые моменты в жизни и сам того не зная, выбросил их на помойку.       Невысказанные, накопленные за долгие ночи мысли, вылились в балладу о горящем мяснике. Лютик был крайне доволен собой и крайне недоволен тем, что эта самая баллада, цель которой было опустить самодовольного мистера «посмотрите на меня» на землю, стала новым творческим прорывом. Теперь люди, даже не подозревая, что режут только-только начавшую затягиваться рану раскаленными ножами, кромсают на мелкие кусочки ранимое сердце Лютика. ***       Тюрьма… Как он снова оказался в тюрьме, а главное почему? Потому что помогал стервозной ведьме, которая только потеряв силу, стала походить на нормального человека? Из-за того, кого всеми силами пытался забыть, а затем опустить в своих глазах, чтобы не жалеть себя и свою одинокую жизнь? Ложки и мыши — вот кто лучше их всех вместе взятых. Они не будут играть с чувствами. Они не прогонят тебя с горы в порыве гнева из-за какой-то странной ссоры, в которой ты почему-то оказался крайним. И это немного утешало.       — …так запри меня, замкни меня, хоть навсегда замкни…— раз за разом повторяя рифмованные нецензурные строчки, надрывал голос бард. Как можно громче, громче! Лютику было нечего терять. Одна лишь лютня в уголке сознания посылала тревожные сигналы, напоминая о своём существовании.       — Что ж такое? Мы вообще-то пытаемся репетировать! Господа, прошу прощения, одну минуту. Я только скажу этому душителю свободы, что он полностью лишён такта. Сударь, вы не распознаете талант, даже если вам засунут его в… Геральт? — кажется в тот момент его сердце перестало биться и ведьмак, будь он проклят, наверняка почувствовал это, иначе как по-другому можно было растолковать то грустное выражение, которое за всю жизнь появлялось у него на лице от силы пару раз? Не осознавая, что делает, Лютик обнял его и получил объятия в ответ.       Его будто вернули домой. Сильные, крепкие руки, касающиеся лопаток, тёплое дыхание за ухом и тишина, внезапно воцарившаяся в камере. Лютик получил извинение. Извинение от Геральта. Впервые в жизни.       Если сказать, что он сотню раз думал о том, что скажет при встрече, какой рукой и с какой стороны разобъёт ему нос или поставит фингал под глазом, как сделает вид, что не узнал и оставит в одиночестве — то ошибиться можно примерно на сотню, если не больше. Бард разразился гневной тирадой по поводу того, как поступок ведьмака сказался на нём, но большинство деталей умолчал. Лишь невольно схватился за левый край рубашки, прикрывая запястье, которое однажды случайно порезал разбившейся бутылкой, а затем чуть не дорезал сам в порыве гневного безумия.       Геральт с щенячьими глазами, тихим, глубоким и блядски бархатным голосом попросил помощи. У Лютика не было ни единого шанса. ***       Находиться в компании Геральта было тяжело, потому что слишком много воды утекло за время его отсутствия. Приступы паники, бессонница, апатия, одновременная всеобъемлющая любовь и ненависть к людям вокруг — Лютик серьёзно считал, что сойдёт с ума. Юлиан каждой клеточкой чувствовал напряжение, повисшее между ними и страх, что он вот-вот проснётся в холодной камере на опилках в компании серых крыс.       Геральт конечно же заметил изменения в Лютике, но молчал, пытаясь понять, что именно изменилось. Длина волос, одежда, кроме этого взгляд — взгляд стал совсем другим. Бард так же улыбался, отшучивался по любому поводу и на любую тему, громко смеялся, но глаза в это время были грустны. Словно он пребывал в каком-то другом месте. Далеко, не здесь, не с ведьмаком.       Во время купания Лютика в озере, Геральт наконец заметил тонкие шрамы поперёк груди, которых раньше не было. По их виду можно было судить, что появились они совсем недавно — пару месяцев назад. Вечно мечущийся из стороны в сторону взгляд барда наводил на мысль о неудачном вечере в кабаке или каком-то более серьёзном событии, которое приключилось с ним.       Геральт окольными путями пытался выведать имена обидчиков, врагов и других людей, которые вредили Лютику, но бард не понимал намёков. Или делал вид, что не понимал. Всё это могло бы продолжаться ещё очень долго, если бы однажды, во время охоты, рукав Лютика случайно не оторвался и не открыл множество маленьких тонких шрамов на левом запястье.       Бард был схвачен, пойман с поличным. Он силой пытался выдернуть руку из цепкой хватки Геральта, что-то кричал про сломанную жизнь и утерянное доверие, а затем затих, очутившись в крепких объятьях. Из глаз Юлиана рекой полились слёзы, к горлу подкатил ком, нос моментально заложило. В тишине летней чащи его плечи беззвучно сотрясались под еле слышный шёпот Геральта: «Прости».       Он гладил барда по спине, голове и волосам, повторяя одно и тоже слово, которое прежде казалось ему чем-то примитивным, незначительным, неважным. Сейчас будто весь мир сосредоточился в одной точке, в его руках, в котором дрожащий Лютик тихо проклинал ведьмака всевозможными словами.       Нутро Белого Волка разрывалось от боли, которую только сейчас холодное сердце смогло ощутить. Осознание того, что человека, который незаметно стал для него всем, могло уже здесь не быть, заставляло прижимать к себе драгоценное тело ближе и ближе.       Неизвестно, сколько минут или часов они так простояли, но в один момент Лютик оторвался от груди Геральта и посмотрел в глаза.       — Я перестал что-либо понимать в этой жизни, — тихо начал он, — к сожалению, у меня нет способности читать мысли или догадываться о твоих поступках заранее. Ты… ты просто разбил меня. Из-за тебя я больше не могу быть тем, кем мне следует быть, — речь начала немного ускоряться и становиться увереннее, — я не могу спать, есть или писать не думая о тебе. Каждый взгляд, звук или шорох воскрешают очередное воспоминание, которые рвут душу на части, — его голос сорвался бы на крик, но из-за полной эмоциональной опустошённости получилось лишь прошептать, — возьми меч и убей меня, если тебя что-то не устраивает, а я больше не могу существовать так, как существую сейчас, — и трясущимися, ледяными от волнения и страха руками, он наклонил его лицо и поцеловал.       Земля ушла у Геральта из-под ног. Всепоглощающее чувство раскаяния, осознания совершённой ошибки, упущенного времени и ненависти к себе заполнило естество. Казалось, что всю жизнь до этого момента он не жил, а лишь существовал, последовательно выполняя определённые функции, заложенные сывороткой. Лишь сейчас он осознал, как сильно ошибался, как попытался бороться, подавить казавшиеся неуместными и бессмысленными чувства. Геральт почувствовал, насколько хрупка человеческая жизнь и как глупо он поступал, не ценя её значимость.       Он вновь крепко сжал Лютика в объятьях и ответил на долгожданный ими обоими поцелуй, в то время как по его щеке покатилась ледяная слеза.