Лезвие на воде

Вулканический пепел поглотил государство Уюн, кровью мучеников устилал мертвенную, пропитанную страданиями и мольбами о спасении почву. Дождь вязкий и холодный, давящий на лёгкие, способный разорвать в клочья. Кислотный дождь. Тот, что желает пожрать и поглотить твоё сердце, растворить в себе без остатка, стереть любое упоминание в истории божеств. Но какое же теперь он божество, если не смог спасти своё государство? Не смог спасти себя, не смог спасти своего Цин - эра, не смог ничего. Посмотрите, настоящее ничтожество, не правда ли? Цзюнь У кошмарно устал притворяться и натягивать улыбку, показывать, что чувствовал себя в порядке. И что это такое, что он должен притворяться? Что он не чувствовал страдания, что его сбежавший Мэй-Мэй не стал самым крупным ожогом на всё лицо, воспоминания о котором не вывести подобно токсину? Что его желание править долго и мудро, которое, как ожидал его отец, было честно, что он хочет просыпаться каждый божий день, что он любит свою жизнь, даже притворяется, что он не желал покончить с собой не единожды, подставив лезвие к горлу, чтобы всполоснуть по сонной артерии. Список длинный и утомительный, но никто не мог отрицать, что он чертовски хороший актёр, может быть, даже лучше, чем все бродяжки, пускавшиеся в пляс на сцене, когда начинался праздник осени. Его движения автоматичны, как у марионетки, с которой обращаются во время разных спектаклей. Иногда движения следуют течению давно усвоенной рутины, поэтому он просыпается каждый день и выбирает маску, которая лучше всего подходит для данного случая, и независимо от того, счастлива она, грустна или сердита, он умело делает свой выбор. Он действует, действует и действует наилучшим образом, на который он способен, и в последнее время наилучшим образом, который по - человечески возможен, переживая экзистенциальный кризис. Может ли кто-то вообще винить его? Потерянному принцу порой было невыносимо горестно. Цзюнь У до ужаса хотелось забиться в отчаянии, издыхании и чувстве подобному каторге. Он устал, но так сильно боялся уснуть, и во сне испытать всеобъемлющий страх, что совсем пропустил, как они встречали весну, и сидели, ослеплённые под светом костра. Цзюнь У смотрел, как смеются над ним небеса. Тот, кому он до последнего верил, заставил его похоронить своё доверие и разрастающиеся сквозь рёбра чувства. Мне интересно, о чём ты вообще думал, когда бросил меня здесь, среди этого всепоглощающего холода? Посреди разъярённой толпы, готовой разорвать меня и принести в жертву. На стыке опьяняющего счастья и пронизывающего до костей страха перед неизвестностью. Что побудило тебя воткнуть меж моих рёбер кинжал, наточенный предательством твоих колких слов? Было ли это твоим прощальным посланием или ты привыкаешь убивать всё, что любишь? Мой дорогой Мэй-Мэй, буду честен, это признание далось мне тяжело. Я страдаю. Я заболел. Наверное, это самая страшная болезнь, которую только видел мир, страшнее гибели Уюна. Боюсь, она неизлечима. Я не могу спать. Не могу есть. Не могу дышать. Мои ноги слабеют, а тело бросает в дрожь каждый раз, когда я вижу тебя во снах. Моё глупое сердце перестает биться в то мгновение, когда ты решаешь подарить мне свою улыбку, и клянусь, я бы остановил его навсегда, лишь бы ты не переставал улыбаться. Но сны давно мне заменили реальность, где тебя давно нет. Ты покинул меня. Ты бросил меня. Я понял слишком поздно, что тот, кто клялся быть верным до конца, сбежав, украл часть живого меня. Без тебя я совсем пуст. И понятия не имею, как выживу дальше. Капли градом падают на остывающее тело на пустой, мягкой земле. Вымученный лик былого Высочества кажется до ужаса бледным, а круги под глазами глубокими. Цзюнь У поджимает ближе ноги, и кутается в тёмный, графитный как его волосы плащ с меховой накидкой, того же цвета вороньего крыла. И перья тоже, вокруг плавают как воздушные, смольные кораблики. Только лишь гарканье раздражает. Сердцу ещё долго осталось болеть. Сердце устало в крови отмывать ошибки.