Проект Э.Р.И.К.

Вскоре после разговора с Айком Кайл уходит в школу. Рюкзак кажется тяжелее, чем должен, а голова странно лёгкая, но парень отказывается придавать этому слишком большое значение. Бывает, всё будто движется более плавно, нежели обычно, будто декорации сливаются воедино, и он не может не обращать на них внимания. Запыхавшись, Кайл останавливается посреди мороза. Ветер в приветствии щиплет щёки. Он видит дерево и представляет внутри него лабиринт из резных тоннелей, из которых течёт сок и сладость. Дерево для этого неподходящее, но он всё равно это воображает — до такой степени, что всё кажется до боли реалистичным. До той степени, что он оказывается убеждён в том, что сок прилипает к его ладоням. Кайл трёт руки друг об дружку, но они слипаются между собой — он может в этом поклясться. Его сердце падает к желудку, свободное падение, что-то, что целиком его поглощает. Он отрывает ладони друг от друга и хватается джинсы на бёдрах, стараясь стереть с кожи сок и избавиться от клеевых перепонок между пальцами. Чем сильнее он трёт, чем сильнее пытается, чем сильнее нажимает, тем сложнее их очистить. Тем больше его становится, тем меньше пользы это приносит, сок лишь вступает в усиленную реакцию. Это не просто смола и примеси, не просто норма. Это… Это ещё не всё, и когда на глаза Кайлу попадаются его ладони, он видит, что они красные. Его рука пульсирует, горит от боли, и лицо следует за увеличением температуры. Щёки, которые прежде щипало от холода, теперь щиплет от румянца. Больше всего на свете ему хочется развернуться. Хочется пойти домой и убедиться, что с Айком ничего не случится, пока он один дома — потому что он всё ещё болеет, а папа не разрешит ему идти в школу больным. Зная Эрика, зная всё, именно в этот день… Эрик знает, так ведь? Он знал, он знает, он узнает, и он уйдёт во время обеда, проберётся к ним домой и убьёт Айка, не так ли? Вот что он сделает. Кайл не позволит этому случиться. Он должен пойти домой, он должен развернуться и пойти обратно, он должен защитить… Что-то влетает в Кайла сзади, окутывая его тело жаром и весом. Он спотыкается, делая шаг вперёд, и непроизвольно вскрикивает. Это бессловесный, безымянный звук, который выскакивает из горла до того, как парень успевает даже о нём подумать. В считанные секунды мозг переходит в режим повышенной готовности, издаёт сигналы тревоги и мигает красным светом, говоря ему, что он в опасности, что он умрёт, если не спасётся сейчас же. Признаться, Кайл не знает, что происходит. Потому что в один момент, он готов поклясться, его держат, а в следующий — его развернули, и он оказывается лицом к лицу с Кенни. И Кенни, больше всего остального, выглядит ошеломлённым. Его руки подняты к лицу, ладони повёрнуты вперёд, как будто он сдаётся, показывая, что у него нет при себе оружия или что он не планирует причинять Кайлу вред. — Чувак, — говорит Кенни. Кайл тяжело сглатывает, потому что в его горле ком, препятствующий сему действию. Ему приходится наклонить голову вперёд, чтобы слюна спустилась по пищеводу. Его лёгкие работают в два раза быстрее обычного. Если они раскрываются в три раза чаще нормы, то его сердце, должно быть, бьётся в четыре раза быстрее. Оно ритмично стучит в груди; Кайл слышит его глубоко внутри каждого уха. В голове пульсирует в такт его ритму. Медленно, Кенни опускает руки по бокам, спрашивая: — Ты в порядке? Это было… ээ, очень похоже на… крик. — Я не… — Кайл оглядывает окружение. К его удивлению, они ближе к школе, чем к жилому сектору. В пяти метрах, или около того, от них группа школьников кидает на них странные взгляды. Кайл чувствует к ним безразличие, —… кричал, я… Я не кричал. — Ага, ты, ээ… — ещё одна пауза со стороны Кенни. Между ними неловкость, но Кайл не может на ней сфокусироваться. Всё его существо дрожит, из-за чего из ног уходит вся устойчивая твёрдость, колени подкашиваются так, словно он вдруг стал состоять из желатина. Поле зрения растянулось настолько, что стало включать в себя расширенную версию окружения, он может поклясться, что видит дальше… он может поклясться, что его слух обострился, что он чувствует каждую фибру своей куртки, царапающую отдельные клетки его кожи, он… —… в порядке? Кайл дёргается, поднимая взгляд. — А? — переспрашивает он, и ему кажется это забавным. Ему кажется забавным, что, несмотря на то, что всё вокруг него стало более отчётливым, он всё равно чувствует себя будто под водой, неспособным по-настоящему понять, что происходит. Он просто… …напуган? — Я просто спросил, в порядке ли ты, — лицо Кенни меняется; он совсем слегка нахмуривается. Кайл понимает, что не верит этому, он вообще этому не верит. Он обнимает себя, потирая бицепсы, пытаясь согреться или получить какую-то толику комфорта от собственного прикосновения, но испытывает лишь отвращение. Слишком сильно двигаться больно; рука кричит на него, говорит перестать шевелиться. Он может поклясться, как чувствует зазубренные края разрезанной плоти цепляются за марлю и царапают её и его собственное тело. Это притупляющее чувства ощущение. Они с Кенни смотрят друг на друга. Дует порыв ветра, и Кайл чувствует, как он развевает и разделяет пряди его волос. Чувствует, как воздух сушит его глаза, поэтому парень их закрывает. Всего на секунду. Всего настолько, чтобы почувствовать, что он снова может дышать. Потому что мир вокруг него медленно тускнеет, потихоньку начинает казаться менее… дезориентирующим, видимо? Он не знает. Он просто… сбит с толку и хочет домой. Он хочет домой. — Можно с тобой поговорить? — спрашивает Кенни. — Ага, — отвечает Кайл. Так что они идут. Они идут вниз по дорожке в сторону школы. Не слишком близко, не слишком далеко, просто достаточно, чтобы идти рядом. Кайла охватывает осознание, что он не знает, почему они идут, и что Кенни разговаривает, но он не может одновременно идти и слушать, поэтому даже не пытается. Кенни говорит ему об обычных вещах. Кайл бы сказал, что Кенни говорит с ним, но это было бы неправдой. Он говорит ему, а не с ним. Кайл не отвечает и не слушает, а Кенни будто и не ожидает особой реакции, потому что он просто продолжает бурно болтать, говоря что-то вроде: «Карен сегодня утром была такой раздражающей, но я всё равно отдал ей своё печенье», и «Нашу мусорную площадку терроризирует семейка злющих енотов», и «Иногда мне становится очень интересно, каково было бы…» Кенни останавливается у самого края школьного двора, Кайл делает то же. Он может моргнуть и перестать видеть большей частью своего зрения, и, хотя его слегка беспокоит тот факт, что он вообще был таким отстранённым, он пытается не думать об этом. Не то чтобы ему приходится прилагать к этому много усилий; мозг всё равно ни черта не работает. Насколько же это смешно? — Давай поговорим за школой? — спрашивает Кенни. Кайл оглядывается, хмуря брови. — Что ж, это совсем ни капли не подозрительно, — заявляет он саркастично, хотя на самом деле чувствует засевшее глубоко подозрение. Кенни смеётся. — Ага, потому что я затащу тебя за школу и там прибью! Кайлу приходится на полном серьёзе убеждать себя, что Кенни прикалывается, однако смех даётся ему легко, и он делает это бесстрастно и бездумно, с полной пустотой в голове. Так что Кенни ведёт его за школу, потому что у Кайла не хватает слов, чтобы отказаться или предложить другое место — пруд Старка, например, что насчёт него? Но он немного далековато, а уроки начнутся немного слишком скоро, и, конечно же, озеро не подойдёт тупица тупица тупица, поэтому он молчит. Он молчит, испытывая дискомфорт, потому что буквально физически не может сказать нет. Он забыл как. Кенни придерживает для Кайла большую металлическую дверь, пропуская его вперёд, чему Кайл… признателен, наверное? Немного сложно ценить то, что вызывает в нём столько настороженности, но он благодарит Кенни и вновь выходит на холод. В школе, по крайней мере, было тепло. Знаете, что смешно? Он может определить точное место, к которому его придавил Эрик. Кайл слишком долго прожигает взглядом одну точку. Дверь с хлопком закрывается, и он вздрагивает. Сильно. — Так вот, я много думал о Стэне, — Кенни возвращается в поле зрения Кайла. Он вступает в квадрат, в котором Кайл когда-то боролся с Эриком, и Брофловски подавляет порыв сказать ему сделать несколько шагов назад, потому что какая-то больная штука у него в голове говорит ему, что нельзя портить естественный порядок вещей в этом ёбаном адском квадрате. — И что? — спрашивает Кайл намного грубее, чем хотелось. Лицо Кенни едва заметно кривится. — Чувак, чуток жестоко? — говорит блондин. — Ты сам сказал мне, что волнуешься за него… чёрт, ты же сам сказал, что он, может быть, перестал принимать таблетки, и чёрт возьми, Кайл, мне кажется, ты прав. Кайл вспоминает, как курил травку вместе с Эриком. — Он снова пьёт, знаешь, — продолжает Кенни. — И как бы ебануто ни прозвучало, чел, я… в смысле, ты же знал, да? Ты знал, что он снова пьёт? Поэтому ты сказал мне, что думаешь, что он бросил таблетки? Потому что он не может пить и принимать эти штуки, не становясь при этом супер мега тупым? Кайл не задумывался об этом, хотя в этом есть смысл. Он чувствует гравий под запястьями и трёт их. Конечно, на самом деле его не существует, и хотя обычно Кайла бы встревожило ложное ощущение, сейчас ему всё равно. Зачем вообще бороться? У него всё равно ничего не выйдет. — Типа, супер мега тупым до попытки суицида? — Ага, — подтверждает Кайл. — Он наговорил мне всякого, — говорит Кенни, сложив руки на груди. — И, чел, я хочу до конца во всём разобраться, так что… можем мы об этом поговорить? — Я не могу, — отвечает Кайл. Такие простые слова. Я не могу. Потому что он не может. Эрик сказал нет. Поэтому нет. И Кайл должен вести себя как можно лучше, если хочет, чтобы с Айком всё было хорошо. Так, наверное, Эрик всё воспринимает, да? Если Кайл останется в строю, если сегодня он будет идеальным, Эрик не навредит Айку. Это означает никакого Стэна. Никаких с ним разговоров, никаких взглядов на него, никаких мыслей о нём… и уж точно никаких разговоров о нём. Одному богу известно, что сделал Эрик, чтобы добиться послушания. В телефоне Кайла может быть жучок, Кайл уже думал об этом какое-то время после того, как вышел из дома. В его телефоне может быть жучок. В телефоне Стэна тоже. Да и в алькове. Кенни может быть в этом замешан. Кенни… Кайл смотрит на Кенни. Он молчит. Кенни не молчит. — Не можешь? — недоверчиво спрашивает он. Но есть нотка в его словах… Кайл клянётся, есть в них нотка. Кенни… замешан, не правда ли? Кенни замешан. Кенни, блять, замешан. Кенни пытается сделать так, чтобы он оступился, Кенни заодно с Эриком, и они вместе пытаются убить его маму и сделать больно его брату, а если Кенни замешан, то, может быть, и Стэн тоже, а если они оба замешаны, то у Кайла нет никого. — Я не могу, — говорит Кайл. — Он… Быстробыстробыстро —… грёбаный идиот, понятно? Мне уже осточертела вся эта хуета. — Воу, какого хрена, Кайл? — теперь Кенни кажется злым, и Кайл не знает, хорошо это или плохо, но это хотя бы похоже на какое-то начало. — Ты серьёзно? Вы с ним реально в какой-то дурацкой ссоре? Я-то думал, что Стэн преувеличивает, но блять, чувак… ты злишься на него из-за того, что он в депрессии? — Ой, будто тебе об этом говорить, — огрызается Кайл, обвинительно указывая в Кенни пальцем. Кенни реагирует жестом, плечи напрягаются и на миллиметр сдвигаются назад. Кайл указывает за себя, припоминая прошлое. — Мы все злились, когда он начал становиться циничным, потому что это раздражало! Это и сейчас раздражает, ладно? Так пиздецки сложно находиться рядом с людьми, когда они всё время такие подавленные… — Блять, чел, что на тебя нашло? — спрашивает Кенни, в этот раз он кажется более взволнованным. Он в самом деле ощетинивается перед тем, как сказать следующие слова; они будто застревают у него в горле. — Да, мы сочли это раздражающим и оттолкнули его, но тогда мы были несмышлёными детьми! Мы не можем поступать так, как когда были детьми! У нас не было такой эмпатии, как сейчас, Кайл, мы, блять, повзрослели! К тому же ты помнишь, чем закончилось это дерьмо? Наш друг стал алкоголиком, и ему стало хуже, чел! Господи! Кайл не может ответить, потому что он лжёт. У него нет ответа на слова Кенни, нет возражений, потому что Кенни говорит правду. Потому что Кенни прав — и это осознание, что Кенни целиком и полностью прав перед лицом всего неправильного, что кричит сквозь сжатые зубы Кайл, оно невыносимо. Это идёт в разрез с инстинктом Кайла быть правым в любой ситуации, и это вызывает в нём чувство вины. Кенни топчется по гравию. Камушки шуршат. И страх… Осознание, что несмотря ни на что, как бы сильно он ни старался и как бы сильно ни хотел помочь, он никогда не сможет… Осознание, что Эрик находится за каждым углом, прямо за ним и в то же время перед ним, дезориентация от всего этого, от непонимания почему… Осознание, что его мама умрёт, что Айк может пострадать, что отец может в конце концов оставить их навсегда, бросить на произвол судьбы… Осознание, что Кайл, возможно, никогда больше не сможет посмотреть на еду, не чувствуя тошноту и не вспоминая, что он толстый, и никогда не сможет этого развидеть… Осознание, что Стэн не в порядке, и Кайл не может быть с ним рядом из-за страха, что Эрик причинит боль ещё кому-то, кто близок сердцу Кайла…

неидеальный неидеальный НЕИДЕАЛЬНЫЙ

…и мысленное возвращение к тому, как он лежал на земле, пытаясь за неё схватиться, со всех сил вырываясь, при этом испытывая слабость и заторможенность после наркотиков, пульсирующая пульсирующая пульсирующая боль в руке, когда он впивается в неё лезвием, которого нет которое он пытается срезать он пытается понять ПОЧЕМУ потому что он не знает, и… Кайл больше не может держаться. Он начинает плакать. Тихонько, он всхлипывает. Он пытается сморгнуть застилающие глаза слёзы и вытирает те капли, что сбежали с глаз, эти следы на щеках, тёплые и сухие перед холодным ветреным утром. Ему хочется опустится коленями на гравий, свернуться калачиком на земле и притвориться, что он где-то в другом месте, возможно, где-нибудь, где тепло, но точно безопасно, где-то, где ему не нужно быть посреди всего этого. Где он может просто снова быть ребёнком, где самой большой проблемой в его голове была царапина на коленке или сломанная во время катания на санках рука, а не то, убьёт ли он собственную мать. Ещё слёзы, которые Кайл тоже стирает. Он шмыгает, мокро и мерзко, и он знает, что это мокро, знает, что он мерзкий, но не может ничего поделать. Ему больше не в чем притворяться, нет больше лжи, и всё же ему нужно им рассказать, потому что у него есть это Осознание, которое он никому не может поведать, иначе у него будет бесконечная куча проблем. Кенни подступает ближе, Кайл это чувствует, его присутствие. Кайл хочет быть подальше, но не может убежать, не вызвав при этом подозрений, и всё же он не может остаться стоять вот так. Он застрял, он в ловушке. Ничего больше никогда не будет в порядке. Нет никакого выхода. — Кайл, — Кенни обхватывает его руками, утягивая в объятья. Тело Кайла вскользь протестует, пытается его оттолкнуть, он так устал и ослаб, что не может этого как следует сделать. Поэтому он проваливается, позволяя своему лбу упереться в чужое плечо и позволяя себе передышку, какой бы притворной и в тайне недоверчивой она ни была. Кайл ловит себя на том, что хватается, цепляется за ткань парки Кенни, сдерживая слёзы, как будто о них забудут, если он просто достаточно быстро их остановит. Кенни просто говорит: — Это ещё не всё. Инстинкт Кайла — спросить Кенни, что это за не всё, но ему не обязательно спрашивать и слышать ответ, чтобы знать, что это не всё не на стороне Кенни, оно на стороне Кайла. Кенни не говорит Кайлу, что есть что-то ещё, Кенни констатирует факт, что есть ещё то, что Кайл не рассказывает. Как бы забавно это ни было, Кайл понятия не имеет, признателен ли он за это или нет.