На мосту

Что бы кто там ни думал, Солдат был счастлив. Вряд ли избалованные и расшатанные возможностью выбирать люди поняли бы его, но на самом деле он был куда счастливее их. С детства у него было не так много возможностей радоваться. Конечно, подробностей он не помнил, но общее ощущение горечи от потерь сидело под ребрами, пусть он и не знал его причины. Смутными всполохами всплывали обрывки воспоминаний, обычно запахи или звуки. Чаще всего его накрывало в медицинском кабинете. Почему-то химические запахи спирта и хлорки казались родными. Плечи чувствовали фантомные прикосновения нежных рук… Плечо. То, что было живым. Он смутно догадывался, что руки были женскими, тонкими, пахли лавандой у запястий. В особенно плохие дни он еще слышал дрожащее пение колыбельной. Он не задумывался, могут ли младенцы запоминать, но был уверен – если какие-то воспоминания ему и оставили, то это явно воспоминания, которых он сам не осознавал. Младенческие. Врачи боялись подходить к нему по началу. Шептались, что он может перебить их одной рукой. Металлической, очевидно… Он так уже делал? Он никогда не боялся врачей. Он знал, что другие, такие как он, боятся. Видел это. Слышал. Но для него они были не более, чем досадным обстоятельством. Казалось, он привык к ним еще до того, как попал сюда. Солдат был счастлив, что ему не надо было бояться их. Он спокойно сидел в кресле и терпел все процедуры, давал колоть себе что-то, слыша в ушах тихое: «Тебе станет лучше, милый, вот так…» Голос никогда не называл его имени, хотя он точно знал, что оно там должно было быть, в конце фразы. Он знал, что это что-то уменьшительное, заканчивающееся на «и». Солдат был счастлив не иметь имени. Ему не грозило дернуться на улице, если бы кто-то позвал пса или ребенка. Не нужно было ассоциировать себя с кем-то, ведь вряд ли его имя было таким уж редким, чтобы он за всю жизнь не встретил ни одного тезку. Он не помнил отца, даже подсознательно не чувствовал, что тот когда-либо был, хотя «медицинский шепот» на шестьдесят процентов мог принадлежать его матери. Он не знал своей фамилии или второго имени и не испытывал по этому поводу сожалений. Лишь однажды его дернуло изнутри невидимым крюком. Он зачищал небольшую деревню – старое военное поселение недалеко от Владивостока. Там были люди, которые мешали Общему Благу, которые мигрировали из Америки, которую нужно было победить во что бы то ни стало. - Джеймс! Только не Джеймс… Нет! – какая-то женщина рыдала ему в лицо, закрывая собой вход в полуразвалившуюся избу. Солдат вдруг почувствовал раздражение, никак не связанное ни с избой, ни с женщиной. «Джеймс» никак не ложилось на язык. Грубое, громоздкое, лязгающее имя. Его так звали? Или он так кого-то звал? Вряд ли бы он позволил так себя называть и вряд ли стал бы называть Джеймсом кого-то другого. Он отбросил раздражение, привычно запихнув его поглубже в подсознание. Ничего, посмакует потом, в одиночестве на базе. Он любил чувствовать чувства, хотя ему и не полагалось. Он решил проблему с «Джеймсом» - нет Джеймса, нет проблем. Нет и женщины, кричащей это слово. Ему нравилось быть Солдатом. Всегда нравилось. Подспудное желание сидело на подкорке, не тронутое обнулениями. Ему иногда снилась война, когда удавалось задремать в засаде. Другая война, настоящая, грязная, не холодная и точечная, как та, в которой он участвовал сейчас. Там были взрывы, танки и человек. На самом деле, много людей, но всегда был один, чей взгляд на себе он чувствовал лучше. Снайпер..? Командир…? Он упивался войной, чувствуя свою силу, чувствуя, что прогибает мир так, как надо ему. Как надо его начальству. Ему нравилось жить удобно, так, как сказано. За него решили. Ему подсказали. Он не должен нести ответственность. Откуда-то он знал, что ответственность – вещь тяжелая, даже если у тебя есть сверхсила, чтобы ее нести. Он наслаждался войной. Любой. Он подозревал, что таким его сделала природа, а не люди, которым он подчинялся. Иногда он ловил эхо голосов и запахов, как всегда. Запахи были мало приятны – сырой кирпич, пыль, мусор… Так пахло в подворотнях и грязных кварталах. Звуки были и того страннее – «Это я только начал», «Уймись, сопляк», жестяной скрежет, «Сопляк», звук удара, «Сопляк.» Это злило и снова раздражало, так же, как «Джеймс». Но в то же время, Солдат чувствовал, что это что-то родное. И снова не мог понять. Он был сопляком? Тогда у кого-то отвратительное чувство юмора, ведь в нем метра два роста и силы, как в маленькой армии. Он так кого-то звал?... Кого? Зачем ему был этот кто-то… Солдат в принципе не мог понять, зачем человеку нужен человек. От людей не было ничего, кроме боли, страха, неприязни и неудобства. Уж он это хорошо уяснил за семьдесят лет. Он не был конченым социопатом, насколько ему казалось. Он мог понять, что люди могут быть удобны и полезны, люди могут давать информацию и приказы. Люди не такие, как он, ведь он – оружие и инструмент, от него никогда не будет таких проблем, как от людей. Но он вызывал у людей намного более сильные чувства, чем люди у него. Его боялись до паники. Он видел это и не раз. Видел, как при виде него молились, мочились, теряли сознание, сходили с ума, рыдали… Видел, как при виде него у особо отбитых вставало в штанах. Солдат знал, что такое плотское желание, хоть и не испытывал его больше. Незачем было. Но он помнил, опять же на уровне подсознания, что когда-то делал это не потому что кому-то надо, а потому что хотел сам. У него был кто-то. Наверное. А может быть, это были разные люди. Почему-то эти смутные томления были накрепко связаны с «Сопляком», хотя ни разу это слово не всплыло в контексте секса. Там ничего не всплыло, кроме ощущения твердых мелких камней под спиной и фантомного жара чужой головы около шеи. Он даже не помнил, мужчина это был или женщина. Может быть, что и женщина. Он однажды зажмурился, будто в глаз попала острая соринка, когда увидел дамочку с ярко-красными губами и пышной укладкой. И даже в самом этом определении – «дамочка» - хранилось что-то давно ушедшее. Он был дамским угодником? Вряд ли. Он не чувствовал в себе ни малейшего движения в эту сторону. Он не общался с женщинами, даже с медсестрами и поварами, предпочитая общество таких же солдат, как и он. Ну, и откуда тогда в нём это? «Дожили, я будто невидимка для неё», «Жду подходящую партнершу», «Двойное свидание? Можно, я не пойду?»… Голос во сне был неузнаваем. Он даже не был уверен, что не выдумал все эти фразы, потому что они не были подкреплены ни запахами, ни звуками, ни пятнами стёршихся лиц. Солдат любил своё тело. Свой корпус, как принято было говорить. Абсолютно функциональный, крепкий, усиленный вибраниумом и красивый корпус. Белую кожу, гладкую и чистую, сколько бы его не резали и не ранили. Светлые, прозрачные глаза. Он любил свой прямой нос, не раз сломанный в драках, любил мощную живую руку и не менее мощную металлическую… Он знал, что его физическая форма – пик привлекательности для человеческой расы. Он не однократно слышал восхищения своей литой грудью, каменным прессом, широкой спиной и крупным членом. Он знал, что хорош, и использовал это иногда, усыпляя бдительность врага. Ему не стригли волосы. Когда начинали совсем мешать, он обрубал их ножом. Он помнил, что раньше был стрижен коротко. Помнил запах бриолина, хотя он прочно ассоциировался у него с черным цветом, а это было вдвойне странно… Какого цвета его собственные волосы он представлял смутно. Ему не давали зеркал на базе, а на миссиях ему было не до того. Русые? Светлые? Или всё же черные, как запах бриолина? Ему однажды сказали, что он похож на льва. Сам себя он бы, скорее, сравнил с волком, если бы вообще заморачивался такой темой, как метафоры. Вероятно, у него была грива. Солдат любил своё дело. Любил быть «даром человечеству» и «карающей дланью», любил нести в мир, собственно, мир. Он хотел создать справедливое, свободное общество, а потому без особых метаний убивал тех, кто этому желанию сопротивлялся. Он не был сильно расстроен, когда его продали в Америку. Ему было без разницы, кто победил в войне. Он вообще не хотел, чтобы была победа, ведь в мирное время солдаты никому не нужны. Но мирного времени он тоже хотел. Почему-то в голову приходили белый забор, блокноты с рисунками и что-то неопределимое. Или кто-то… Из-за этих парадоксов с желаниями начинала болеть голова. Американцам было все равно, кем он был и что делал до них. Они объяснили ему, в чем его задача и что он должен делать теперь, а большего и не требовалось. Единственное, что не устроило его в американцах, так это то, что они попытались свести красную звезду с его плеча. Попытались дважды и оба раза провалились. Он убил их за это, если точнее. Он всегда любил эту звезду. Вообще любил звёзды. Залипал на них, глядя на погоны начальства, отрывал пуговицы с одежды своих жертв, если на них были выбиты звездочки… Почему-то ему казалось, что он всегда носил звезду. Не эту, так другую. Он помнил, что однажды кто-то заметил эту его тягу и спросил, сколько всего должно быть звезд, чтобы ему хватило? Он сказал пятьдесят и получил за это мощный удар шокером. Потом он сказал, что хватило бы четырех и они снова разозлились, крича, что ему не быть Капитаном, никогда не быть… А потом, когда он едва разлепив кровавую корку на губах, сказал, что ему нужна хотя бы одна звезда, они нарисовали её ему на руке. Почему-то он был уверен, что она будет белой, но они сделали её красной. Сочетание серого и красного резало глаз, ему бы хотелось, все же, добавить и белого, и, например, синего, но потом он здраво рассудил, что это всё вообще неважно и смысла не имеет. Но американцам он её тронуть не позволил. Они сказали, что он своенравный и дикий, и что «любовь к родине не вытравить ничем», а потом предложили нарисовать к звезде еще и полоски и засмеялись. Он не понял ничего, кроме того, что звезду ему оставят. Его память была похожа не то, что на решето… на одну сплошную дыру. Но Солдат был счастлив, куда счастливее, чем все эти мечущиеся, зажравшиеся людишки… Он не знал, да и не хотел знать ничего из своего прошлого. Но ему, как всегда, не оставили выбора. Человек на мосту царапал взгляд, как и та «дамочка с алой помадой», только вот зажмуриться и отвернуться он не мог, потому тот человек был его целью. Не уступающий ему в силе и в росте, в простой одежде, но что-то было в нём раздражающее. Он чувствовал в нем угрозу не потому, что человек был опасен, силен и умел драться, а потому что он мог разрушить его, Солдата, устоявшуюся жизнь. Забрать у него всё, что он любил. И слово, которым этот человек назвал его, больно ударило прямо в мозг, вызывая неконтролируемую агрессию. Это было хуже, чем «Джеймс», больнее, чем мысли о рисунках и заборе. Это было нечестно и ставило в тупик. Всё, что он смог, это прорычать в ответ: - Какой еще, к черту, Стиви?