Музыка, когда умолкают тихие голоса

      Нынче ночью дул сильный ветер. Он бросал под каску песок и мелкие обломки, мешая ориентироваться в сгущающейся темноте. Эрик зло зарычал и плотнее закутался в шинель, отчего винтовка сдвинулась со спины ближе к руке. Это было неудобно, но оружие было его самой драгоценной собственностью, он не мог потерять винтовку или, упаси боже, повредить. Она могла сыграть решающую роль и спасти жизнь своему владельцу, случись ему ввязаться в стычку, подобную сегодняшней.       Эрик споткнулся на неровной земле. Чудо, что та оставалась настолько промерзшей в это время года, но после зимы, которую он только что перетерпел, скорчившись в проклятых окопах со ставшими почти ненавистными людьми (хотя без них ему бы пришел конец), это уже не казалось чем-то противоестественным. Он содрогнулся при воспоминании о боевых товарищах, умерших, словно крысы в снегу, замурованных в земле с небольшими пайками. Теперь, когда снегопады закончились, стало полегче, но Эрик все равно с нетерпением ждал окончания войны. Он никогда не думал, что будет так сильно скучать по мясу. Месяцы, прожитые на одной картошке, галетах и редких сушеных овощах, превратили его желудок в пустую, ноющую яму. Он скучал по материнской стряпне.       Он оглядел поле и разбросанные кругом тела. В слабом оранжевом свете сумерек было так тихо. Лишь ветер завывал отчаянно. Здесь не осталось никого, кроме мертвецов. Эрику было нечего здесь делать.       Он покачал головой и развернулся, надежнее укладывая винтовку на плечах. Ему невероятно хотелось есть. Тяжелые сапоги с глухим стуком ударялись о твердую землю, гулкие шаги отдавались во всем теле. Товарищи часто спрашивали, зачем он еженощно совершает такие обходы. «Сам знаешь, – повторяли они вновь и вновь, – сам знаешь, что враг может таиться поблизости, выждать, пока ты потеряешь бдительность и развернешься спиной, и нашпиговать тебя свинцом». Но Эрик настаивал, что они преувеличивают.       Он должен был это делать – ходить среди умерших и умирающих, вооруженный лишь сапогами да пистолетом. Он мог сколько угодно ненавидеть этих людей за их поступки и все, за что они сражались, однако он не мог оставить их умирать от холода ночью. Даже собаки заслуживают более легкой смерти.       До поста оставалось всего несколько метров, когда он услышал звук – стон, однозначно человеческий. Эрик тут же потянулся за пистолетом. Кто-то был неподалеку. Ветер доносил до него лишь звуки прерывистого дыхания. Оно было похоже на рыдание и исходило из рощицы голых деревьев, за которыми он часто укрывался с товарищами. Он пригнулся к земле и пополз на звук: то, что человека ранили, вовсе не означало, что он безоружен. Эрик не мог допустить, чтобы его подстрелил обезумевший вражеский солдат, отчаянно цепляющийся за жизнь. Стон становился громче. Определенно человеческий. Эрик разглядел в зарослях силуэт.       Мужчина сидел, привалившись к тонкому стволу молодого дуба. Плохое укрытие, но все же лучше, чем валяться на поле среди мертвых. Эрик крепче сжал пистолет и вскочил, подняв оружие, чтобы прицелиться точно в лоб.       Однако хорошенько рассмотрев раненого, он порядком удивился. Молодой человек был очень юным, слишком юным, с широко расставленными голубыми глазами, ясными даже в сгущающейся темноте. Он рвано дышал, вцепившись в кровоточащую ногу так, словно боялся, что она убежит, стоит ее отпустить. Рана была тяжелой, определенно, он наткнулся на хорошего стрелка. Судя по бледности, он сидел здесь уже давно, медленно истекая кровью вдали от товарищей. Он не издал ни звука, только прерывисто дышал, не сводя глаз с пистолета в руке Эрика.       Эрик же бегло оглядел его с головы до ног. Раненый был британцем, судя по униформе, и звание имел невысокое. Обмундирование его было неполным. На нем не было неизменной фуражки британского солдата, и чересчур длинные русые волосы падали на глаза. И, кажется, у него не было рюкзака, подобные которому Эрик видел у мертвецов. Значит, новобранец, только-только оторванный от гражданской жизни. Глупый, конечно, и, судя по читавшемуся на лице смирению, готовый умереть. Возможно, даже искавший смерти, если Эрик верно понял выражение его лица. Люди, цепляющиеся за жизнь, не испытывают такого облегчения при виде нацеленного на них пистолета. Он хотел умереть от руки врага, несмотря на то, что струящиеся по щекам слезы, казалось, говорили об обратном. Возможно, дезертир. Занятно. Это могло объяснить, почему он очутился столь далеко от британских позиций.       Сильный порыв ветра взметнул песок и желтую траву. Над головой зарокотал гром. Сгущавшиеся весь день тучи обещали окатить их ливнем. А то и снегом, учитывая, как пар шел изо рта. Может, ледяным дождем. Эрик всегда ненавидел дождь. Молодой человек не вздрогнул и не поежился. Просто облизнул сухие потрескавшиеся губы и прошептал одно-единственное слово: − Пожалуйста.       И это слово заставило Эрика замереть, проникло в самую его суть. Этот юноша находился полностью в его власти, он был готов умереть и искал смерти. Но Эрик осознал, что просто не может нажать на чертов курок. Он сглотнул, пытаясь сообразить, что делать. Никогда в жизни ему не было так трудно убить человека. Он не знал, о чем молит этот человек, этот раненый солдат, – о жизни или о смерти, и это усложняло ситуацию еще сильнее.       Его рука опустилась. Меж пальцев молодого человека сочилась кровь. Тонкая снежная корка у его ног уже потемнела. Если не оказать ему необходимую помощь, скоро он истечет кровью. Неприятная смерть.       Пошел дождь, их формы промокли. Эрик всегда ненавидел дождь. Он должен был пристрелить этого человека, дать ему быструю достойную смерть, а не бросить на произвол стихии с раной в ноге, но он не мог этого сделать. Он убрал пистолет в кобуру и подался вперед. Мужчина не сводил с него глаз. − Können Sie mich verstehen?*       Никакой реакции. Вот дерьмо. Он с грехом пополам принялся подбирать слова по-английски. Насколько бы проще было с французом. По крайней мере, на этом языке он немного говорил в прошлом году. − Ты… ты можешь стоять?       Дебильный вопрос, но он не смог выдать ничего получше.       Молодой человек мотнул головой. Из-за дождя его влажные волосы прилипли ко лбу. Эрик вздохнул и наклонился к нему, но тот резко отпрянул, едва пальцы Эрика коснулись его плеча, прижал колено к груди и зашипел от боли.       Эрик зарычал, не зная, как правильно подобрать слова, чтобы выразить раздражение. Почему этот парень не позволяет ему помочь? Ведь он пытается спасти ему жизнь. Эрик сердито уставился на раненого, пытаясь понять, что творится в безумной голове врага.       Молодой человек тяжело дышал, щеки его раскраснелись от холода. Пальцы побелели, так сильно он сжимал ткань. Он всматривался в лицо Эрика, пока их глаза не встретились. − Почему ты не убьешь меня?       Эрик замер. У него не было ответа на этот вопрос. Он не понимал, почему не может просто всадить пулю меж этих ярко-голубых глаз и покончить с этим. Эрик фыркнул, рванулся вперед, схватил молодого человека за руку и вздернул на ноги. Объясняться он не собирался. Он забросил руку парня себе на плечо и притянул его к себе за талию, не обращая внимания на висящую за спиной винтовку. Дрожащими пальцами парень вцепился в его шинель, словно в спасательный круг. − Иди, − скомандовал Эрик молодому человеку, и тот, к его удивлению, послушался.       Пока они тащились по грязи, он молчал, волоча раненую ногу, как мертвый груз.

***

      Грубая палатка Эрика была недостаточно большой, чтобы с удобством вместить двух мужчин, но пришлось обойтись тем, что есть. Он втащил раненого под брезентовую крышу. Здесь было не намного суше, чем снаружи, но лучше, чем ничего. Тонкие листы металла, которые он стянул и унес в рюкзаке, кое-как не позволяли всей конструкции рухнуть под тяжестью промокшей ткани.       Он прислонил молодого человека к деревянной стойке, подпиравшей стену, расстегнул ремень каски и полез в сумку с пайками, лежавшую в самом сухом углу его импровизированного убежища. Свет, им нужен свет, иначе Эрику придется перевязывать огнестрельную рану в темноте.       Он достал жестяной коробок, в котором лежали спички, и нашел упаковку свечей. Он редко ими пользовался. С наступлением темноты не было никакой необходимости бодрствовать, притом хлипкий картон, удерживающий их, часто страдал от влажности. Эрик чиркнул спичкой, зажег фитиль и осторожно поставил свечу на деревяшку, которую он использовал в качестве стола. Крохотный огонек хорошо справлялся с поставленной задачей, легко освещая палатку.       Эрик развернулся к рюкзаку и без труда отыскал спрятанный сверток марли. Развернул и положил его на дощечку рядом со свечкой. Он не был врачом, но на своем веку обработал достаточно ран. Опыт у него имелся, и, конечно, он мог справиться с очередным ранением в ногу.       Он развернулся лицом к молодому человеку. Даже покачиваясь и пытаясь удержать равновесие, юноша не сводил с него ястребиного взгляда ярко-голубых глаз. Казалось, он вот-вот потеряет сознание и держится лишь на неуместном чувстве собственного достоинства. Эрик вздохнул и сел рядом с его вытянутой ногой. После перехода до палатки раненый едва мог шевелить ею.       Эрик принялся развязывать шнурки солдатского ботинка. Ботинки оказались хорошими. Откуда бы ни прибыл этот парень, у него было достаточно денег, чтобы позволить себе годную обувь. Эрик недоумевал, почему столь мягкосердечные люди рвутся в бой. Наверное, от скуки. Он отложил ботинок в сторону. − Wie heißen Sie?** − рассеянно спросил он, надеясь завязать хоть какой-нибудь разговор, чтобы отвлечься от грязной работы.       Солдат тупо уставился на него, и Эрик выругался себе под нос. Конечно. Парень не знает немецкого. Он совсем забыл. − Как тебя зовут? − Почему ты меня не убил?       Упрямый маленький говнюк отказывается отвечать. Ладно. В эту игру можно играть вдвоем. Раненый зашипел, когда Эрик стащил мокрый носок, подставив его обнаженную ногу холодному воздуху. Кровь, похоже, циркулировала. Хорошо. − Потому, что не убил, − ответил Эрик и занялся штаниной.       Часть ткани попала в рану, а лишней одежды у Эрика не водилось, поэтому резать штанину нельзя. Он сочувственно скрипнул зубами. Будет больно. − Как тебя зовут? – повторил он, стараясь как можно дольше тянуть время перед предстоящим действом. – Я могу поискать твои бирки. Я знаю, вас заставляют их носить.       Однако молодой человек отказывался говорить.       Эрик разочарованно вздохнул. Хорошо. Не хочет говорить, в конце концов, он и не должен. Заставлять его Эрик не собирался. Он потянулся к разорванной штанине, но голос молодого человека его остановил. − Чарльз.       Он поднял глаза и увидел, что молодой человек наблюдает за ним. − Мое имя, − тихо произнес он. – Чарльз Ксавьер.       Эрик кивнул и слегка улыбнулся. − Эрик Леншерр, − ответил он на приветствие, прежде чем заняться тканью вокруг раны. – Стисни зубы, Чарльз Ксавьер. Будет больно, а я не хочу, чтобы ты откусил язык.

***

      Эрик не ошибся: Чарльз не был хорошим солдатом, но за несколько дней его общество сделалось на удивление приятным. Эрик так привык к одиночеству здесь, на задворках Франции. Вернуться в палатку и обнаружить Чарльза спящим или читающим стихи из маленькой книжки, которая всегда хранилась в его нагрудном кармане, было почти все равно, что вернуться домой. Страницы подмокли, бумага слегка покоробилась, но Чарльз берег книгу, словно она была золотой. − Человек всегда должен понимать, что в жизни есть хорошие вещи, Эрик. Эрик ухмыльнулся, отрезая ножом еще одну полоску коры от палки, которую держал в руках. Он уже и не помнил, зачем именно начал строгать палку, но продолжал делать это просто, чтобы занять чем-то руки. − А твоя книжка из таких? − Конечно, − он листал, пока не нашел нужную страницу. Знаю, у души моей есть силы знать все, И все же она слепа и невежественна: Знаю, я один из маленьких королей Природы, И все же раб до мозга костей, Он закончил чтение витиеватым движением рук. − Сэр Джон Дэвис. Ты только подумай, Эрик. Мы – одно из величайших творений на этой великой земле, и все же мы не можем вырваться из паутины наших низменных желаний. То, что ему удалось выразить это в лирических стихах, – подлинное искусство, друг мой. Эрик усмехнулся, продолжая обтачивать брусок. − Как скажешь, Чарльз.       Чарльз родился в Лондоне в хорошей семье. Ему было восемнадцать. Лишившись сына на войне на материке, отчим заставил его записаться в армию. − Он ублюдок, − ответил Чарльз с легким смешком, когда Эрик спросил о нем спустя пару дней после того, как приютил его, болтая за скудным ужином из черствого хлеба и несвежей воды из одной фляги.       Чарльз рассказал о себе очень легко. Может, это было безумие человека, все еще воображающего, что смерть не за горами. А может, такова была натура Чарльза. В любом случае, Эрик был этому рад. – Но моя мать любит его, кто я, чтобы мешать ей? Она – женщина, подарившая мне жизнь несмотря ни на что. Я обязан ей всем, что имею. Меньшее, что я могу, – это сражаться и умереть, потому, что этого хочет её муж.       Эрик кивнул, почти не слушая. Он думал о собственной матери, ждавшей его дома. Он безумно, почти до боли скучал по ней и признался в этом Чарльзу. Чарльз лишь улыбнулся в ответ и накрыл руку Эрика своей, мягкой и теплой. − Скоро ты вернешься к ней, друг мой. Война не может длиться вечно. − Как скажешь, Чарльз.

***

      Прошла почти неделя с тех пор, как Эрик затащил Чарльза в окопы, когда все пошло наперекосяк.       Эрик размотал полосы ткани, удерживавшие бинты на ноге Чарльза, и снял грязную повязку, обнажив рану. Она не заживала. Вот вообще. Кровотечение давно должно было прекратиться, кожа не должна была так отекать. Он ощупал ногу вокруг раны – Чарльз ахнул и зашипел. Он схватил Эрика за плечи, отчаянно, как умирающий, и с силой впивался пальцами в его китель, пока Эрик осматривал рану. Кожа на ноге Чарльза горела под руками Эрика. Эрик безуспешно пытался отогнать ужасную мысль, что заживающие раны не должны так выглядеть. Что-то пошло не так, и Эрику хотелось выть. − Все… − Чарльз давился словами, пытаясь побороть мелкую дрожь, пробегавшую по телу. – Все плохо, да? «Да, − хотел ответить Эрик. – В рану попала инфекция, и ты умрешь. Я ничего не могу с этим поделать потому, что мы застряли в этой дыре, потому, что должны быть врагами, а тебя не должно быть здесь. Ты умрешь, и я бессилен что-либо сделать». − Нет, − сказал он вслух, обрабатывая и перевязывая рану по мере возможностей. – Ты идешь на поправку.

***

      Ночью сильно похолодало. После кратких и долгих вспышек огня в небе и яростного сражения это было почти облегчением. Сегодня они потеряли несколько хороших людей, а британские войска подошли еще ближе. Иногда Эрик задумывался, не скучают ли они по своему юному беглецу. Наверное, нет. В конце концов, Чарльз был дезертиром, предателем в глазах многих. Он был молод и неопытен в искусстве войны, скорее всего, большинство знакомых сочли его погибшим. Никто не станет разыскивать труп предателя. Почему-то Эрика это вполне устраивало. Он мог провести вечность в обществе Чарльза.       Он устроился рядом, чтобы согреться, позволяя ночной тишине омыть его – резкий контраст с тяготами дня. Чарльз прижался к Эрику, уложив тяжелую голову ему на плечо. Он, как всегда, листал страницы своего миниатюрного томика стихов, щурясь, чтобы прочесть слова в тусклом свете крошечного огонька в углу палатки. Впервые за месяц у Эрика кончались свечи. Скоро надо будет пополнить запасы. − Знаешь, у меня есть сестра, − нарушил молчание Чарльз. – Дома. − Нет, я этого не знал. − Она младше меня на несколько лет, но жутко умная. Она бы тебе понравилась, Эрик. − Ммм, − неопределенно ответил он, потому что слишком устал, чтобы подбирать правильные слова. Думать по-английски сегодня было слишком утомительно.       Чарльз с удовольствием говорил за обоих. − Её зовут Рэйвен. В последний раз, когда мы виделись, она обещала вырасти красавицей. Уверен, ее порог обивает дюжина поклонников, пока мы тут болтаем, − рассмеялся он, перелистывая страницы своей книжицы.       Клочок пергамента упал ему на грудь, и на лице Чарльза появилась торжествующая улыбка. Он развернулся и так воодушевленно сунул Эрику листок, что едва не потревожил ногу. Эрику хотелось отругать его за неосторожность, но он понимал: ни к чему хорошему это не приведет. Не в случае Чарльза. – Это она, − объявил Чарльз, указывая на карандашный рисунок. – Красивая, правда? − Да.       Она действительно была красива, несмотря на недовольно надутые губки, нарисованные художником. Эрик вернул рисунок Чарльзу, и тот с нежностью взглянул на него, прежде чем спрятать обратно между страницами книги. − Я нарисовал её перед отъездом. Еле удалось убедить её позировать. Сказал, что хочу видеть её лицо, когда не смогу возвращаться домой каждый день, и она согласилась, − он закрыл глаза и вздохнул, прижимая к груди стихи. – Я скучаю по ней, Эрик. − Я знаю.       Чарльз взглянул на тяжелый брезент, натянутый над их головами, и Эрик подумал, не скучает ли он по звездам. − Почитай мне, − помолчав, попросил он.       Молчание длилось слишком долго. Если Чарльз и удивился нежданной просьбе, то ничего не сказал. Чарльз прежде говорил, что ненавидит тишину, слишком сильно она ассоциировалась с ожидающей их снаружи смертью, поэтому ему нравилось наполнять палатку звуком своего голоса. Эрик не возражал. − Что тебе почитать? − Что-нибудь. − Ладно, − Чарльз перевернул страницу и принялся читать.       Мягкий тон его голоса омывал Эрика, словно молитва. Ему показалось, что снаружи он слышит умиротворяющий стук дождя. − Музыка, когда умолкают тихие голоса, Вибрирует в памяти…

***

Лихорадка застала Эрика врасплох.       Хотя не должна была. Когда с дыркой в ноге остается бороться при помощи лишь тонких полосок марли да молитвы богу, который не факт что слушает, – такой ход вещей вполне предсказуем.       Он не мог отпустить Чарльза, но тот уходил от него, словно вода сквозь пальцы, и Эрик понял, что тонет.

***

      Вновь шел дождь, упорный и проливной. Убирая мокрые волосы с глаз, Эрик не мог не осознавать, что возможности исчерпываются.       Он медленно полз обратно к своему укрытию, вновь и вновь озираясь, чтобы удостовериться, что за ним не следят. Земля была неровной и очень неустойчивой. Стены этой траншеи осыпались за несколько недель до того, как Эрик привел Чарльза обратно в тыл, и едва не погребли тех немногих, кто еще не ушел. Теперь в окопах было почти безлюдно, здесь жили лишь избранные, которым хватало смелости (и глупости), чтобы остаться.       Было холодно. Мокро. Одиноко. Идеально для того, чтобы сохранить свой маленький секрет.       Он споткнулся и ухватился за грязную стену, чтобы не выронить добычу. Медицинские припасы наверняка не пострадают при падении, но насчет провианта он не был так уверен. Он уже чувствовал, как хлеб размягчается в руках от дождя.       Он был глуп, неосторожен и сам виноват в случившемся. Товарищи заметили перемену в его поведении, скоро кто-нибудь пойдет за ним и раскроет его тайну. Сейчас у него не было сил еще и на это. Чарльз был слишком плох, чтобы сил хватало на что-то еще.       Он быстро нашел маленькую импровизированную палатку, ставшую ему домом, и нырнул под полог, щурясь от темноты. − Чарльз? − Э-Эрик?       Дерьмо. Его голос звучал еще слабее, чем утром. Ему становилось все хуже. Эрик в спешке чуть не выронил из рук сверток. Пригнувшись, он осторожно положил припасы на деревянную дощечку, служившую столом. − Прости, что так долго не возвращался, − пробормотал он на ломаном английском. Его до сих пор удивляло, как много он помнит, учитывая, что уйму лет не довелось сказать ни слова на этом языке. Последние несколько дней Эрик только и делал, что разговаривал по-английски. – Я опоздал за пайками, и они хотели знать, почему… Чарльз?       Бледные пальцы Чарльза уцепились за штанину Эрика, а глаза были широко распахнуты и испуганы, как у ребенка. − Эрик? Ты видел Рэйвен? Она только что была здесь, но я уверен, с ней что-то не так. Её кожа. Как у ящерицы. Чешуя и все такое. Кажется, синяя. Было темно, я её с трудом разглядел. Люди же не должны быть синими, да? − Тш-ш, − Эрик приложил палец к его губам, потом коснулся лба ладонью.       Дерьмо. Ему становилось все хуже. Эрик отодрал разорванную ткань штанины. Повязка вновь пропиталась кровью, и Эрик был уверен, что если приподнимет испачканную ткань, то увидит предательские линии инфекции, расползающиеся вокруг раны. Нога уже и так безобразно распухла. − Эрик? – Чарльз потянулся к нему, но его рука запуталась в складках форменного кителя, и дрожащие пальцы крепко сжали грубую ткань. – Здесь так тихо, Эрик. Я не знал, вернешься ли ты. − Я вернулся. А ты мерзнешь, − он вытащил из сумки свечку. Их осталось всего четыре. Если дождь не прекратится, придется стащить еще парочку у начальства.       Он боялся, что спичка не загорится, учитывая сырость, но повезло. Ветхая палатка вдруг наполнилась светом, и плотные тени отступили в темноту. Теперь Эрик мог видеть смертельную бледность Чарльза. А когда прижал его к груди, то ощутил и дрожь. Долго он не протянет. Только не здесь. Только не так. − Здесь так тихо, − пробормотал Чарльз ему в рукав, и от невнятной английской речи у Эрика скрутило живот. Акцент Чарльза становился все явственнее, и Эрик не сразу понимал, что он говорит. − Я не люблю тишину, Эрик.       Эрик наклонился и подтащил поближе холщовую сумку, боясь ослабить хватку, чтобы Чарльз не упал. Орел почти стерся с поверхности, и Эрику это показалось странно символичным. Немецкий солдат и дезертир, живущие вместе в грязи. Это было похоже на плохую шутку, соль которой Эрик давно позабыл.       Несколько дней назад он отобрал у Чарльза книгу, когда того начало трясти от лихорадки. Он бормотал что-то об Англии, о войне и чуть не разорвал страницы. Значит, книга до сих пор лежит в сумке. Чарльз терпеть не мог, когда она была не при нем. Эрик вытащил её и открыл на случайной странице. Этих стихов он не знал. Чарльз знал. При одной мысли, что не получится даже спросить, какое стихотворение Чарльз хотел бы послушать, стало больно. Тот бы в любом случае не смог ответить. Эрик откашлялся, стараясь не подавиться комом в горле, медленно поднимавшимся из груди. − Из тьмы кромешной, словно мар***, − начал он, слегка запинаясь. Читать по-английски спустя столько лет было еще более непривычно, чем говорить. По крайней мере, не надо было думать над смыслом слов. Спустя некоторое время к нему присоединился тихий голос Чарльза, хриплый и скрипучий от болезни, но твердый и ровный. Чарльз высек эти стихи у себя на сердце. − Не важно, что здесь нет мечты И сколько кар я заслужил, Я властелин своей судьбы, Я капитан своей души.

***

      Дождь все еще лил, когда Чарльз, наконец, умер от лихорадки.       Эрик всегда ненавидел дождь.

***

− Думаешь, кому-то будет не все равно, когда я умру? – голос Чарльза охрип, а щеки пылали от лихорадки. Он едва мог шевельнуть ногой, но, возможно, это к лучшему. Грязь только усугубляла ситуацию. − Мне, − отозвался Эрик, подходя к гнезду из одеял, которое он соорудил для Чарльза после того, как началось заражение. Он достал из рюкзака твердую галету и протянул ему. – Но ты не умрешь. − Конечно, − усмехнулся Чарльз, вертя галету в руках. – Но если что… ты же пошлешь весточку моей сестре? Она захочет узнать, что со мной стало. − Ты не умрешь, Чарльз, − повторил Эрик. Может, если он будет повторять эти слова как можно чаще, то они станут реальностью? Чарльз улыбнулся и поднял глаза к брезентовому потолку. Его взгляд сделался отсутствующим. − Думаю, я умру, как только закончится война, − галета слегка крошилась у него в руках. – Но война не может длиться вечно, друг мой. ____ *Können Sie mich verstehen? – Ты меня понимаешь? **Wie heißen Sie? – Как тебя зовут? ***пер.Ю.Солопова, стихотворение «Непокоренный».