Пароксизмы

Четыре месяца в совершенно однообразной череде дней пролетели как один миг: Шатов уже не высказывал безумных от безысходности планов найти денег на выезд, а Кириллову не было нужды отвечать на них коротким «нет надобности». Единственное, что успело измениться — они уже не лежали по разным углам, думая каждый о чём-то своём, а всё чаще потерянно вжимались друг в друга, пытаясь в этих крохах человеческого тепла, что они могли дать, найти какой-то ответ на мучавшие их вопросы. Сегодня Шатов вернулся в их, по надежде, временное пристанище с письмом, и искры уверенности блестели в его глазах так, что Кириллов понял с порога — либо тот окончательно помешался от скуки и постоянства, либо какие-то изменения ждали их совершенно бессмысленный уклад даже не жизни, а выживания. — Вы сегодня совсем не свой, — замечает он, с тяжёлым вздохом поднимаясь и помогая Шатову нормально закрыть хлипкую, но требующую постоянного внимания из-за сквозняков дверь. — Сегодня, Кириллов, поверьте, и вы свои упаднические настроения оставите. Уедем. Какие мысли сейчас роились в больном мозгу Шатова, Алексей не представлял, но заранее поёжился, думая, что могло бы на самом деле им помочь, кроме какого-то действительного чуда. Устроившись на полу, Шатов кладёт голову на острые колени Кириллова, выдыхая и успокаиваясь перед тем, как озвучить свою новость. Тот перебирает его спутанные светлые волосы, которые, казалось, выцвели ещё сильнее за время пребывания здесь, и смирно ждёт ответа, давно привыкнув, что спешить им больше незачем и некуда. Шатов тянется рукой к впавшей скуле Алексея, осторожно гладит, будто пытаясь задобрить неясно перед чем. — Денег нам прислали, — продолжает Иван Павлович, поёрзав и достав из кармана потрёпанный конверт желтушного цвета. Кириллов слепо глядит в истёртую бумагу, ещё не до конца осознавая происходящее, и переводит взгляд на покрасневшее не то от экзальтации, не то от смущения лицо Шатова. Тот, видя, что слова убеждают Алексея слабо, достаёт цветные билеты и наскоро прячет торчащее из конверта письмо в карман, заметно тушуясь. — Кто прислал? — Кириллов задаёт самый очевидный вопрос, на который Шатов, тем не менее, не может сразу собраться с ответом. — Написал человеку, он и помог, — пожимает он плечами, будто такое объяснение устроит их обоих. — Вы Ставрогину за деньгами писали, — больше утверждает, чем спрашивает Кириллов, — вам некому больше. Шатов насупленно глядит в потолок, позволяя пальцам Алексея смахнуть со своего лица мешающиеся перед взором прядки волос. Они оба знали — надо было прийти в достаточную степень запустения и отчаяния, чтобы Шатову решиться на обращение к Николаю Всеволодовичу, так ещё и с подобной щепетильной просьбой, даже унижением. Ставрогин дал — оттого становилось более тошно — как милостыню, да они здесь за целый период своего мучения и стали словно нищие на паперти. — Некому, — глухо отзывается Шатов, — будто вы и сам не знаете, Кириллов. Алексей знал прекрасно, потому сразу и понял, кто же их теперешний благодетель, а с мыслью об этом был готов лежать тут ещё четыре месяца впроголодь, лишь бы не ехать никуда на такие деньги. — Лучше бы и не писали тогда. Звучит это от него достаточно самонадеянно и эгоистично — без эдакой помощи он не выберется отсюда и до скончания века, а Шатов и вовсе не должен отдуваться за его оскорблённую гордость, выбирая обделённое существование вместо билета в прежнюю жизнь. Шатов скучает по родной земле, и это Кириллову ясно как дважды два, вот только он сам уже так сроднился с мыслью, что здесь он и умрёт, помогая себе в этом или же просто дожидаясь конца, что решение уехать, тем более исполнимое, привело его разум в неясного рода сумбур. — Неужели вы хотите остаться здесь? — справедливо замечает Иван Павлович. — Хочу сам заработать. — Вы в этом кошмарном месте не получите денег больше, чем на свечной огарок, вы того ещё не поняли? Хватило обделения при расчёте, чтобы стало ясно, насколько эта ситуация патовая. — Значит, не суждено уезжать. Мне — нет, — горячится Кириллов, не борясь со своей ослабленной от постоянных лишений гордостью — зная, что, если захочет, переломит её в два счёта, ровно как и Америка его самого. — Кириллов, вы поймите, — Иван Павлович крепко обнимает Алексея за шею, утыкаясь в неё лицом, — сейчас покоримся, возьмём, а там, как приедем, я всё отдам, и ничего нас тяжелить впредь не станет! Заживём спокойно, где нам и место, будем ходить друг к другу, — тут его щёки вспыхнули, и Алексей ощутил это ледяной от сквозняков кожей, — а сейчас вы и вовсе не думайте. Не вы и писали ведь… — Но про меня сказано непременно было, — твёрдо уверен Кириллов, — так? — Так, и отрицать не буду, только это всё шелуха для Николая Всеволодовича, пропустил мимо ушей и не заметил, я знаю, он все мои письма так читал. — Много вы ему писем писали? Шатов поворачивается, упираясь лбом в плечо Алексея. — Достаточно. По шесть листов посылал, лист в ответ. Дело привычки, только поэтому продолжал такие черкать, — он неопределённо взмахивает рукой в воздухе, явно стыдясь своего признания. — Вы не отпирайтесь, я не осуждаю. — И не думал… — Вы считаете, будто я вас покину от вашей со Ставрогиным связи. Зря боитесь. У меня только вы. Не то что поэтому, но я не разбрасываюсь. Мне Ставрогин здесь, — Кириллов чертит ребром ладони по горлу, на секунду убрав её с волос Шатова, — а вы нет. — Временно это. — Не глупите. Я вам правду, а вы ломаетесь. Сами себя загоните, потом на всех озлитесь от этого и будете удивляться, что один. — Кириллов, ваши слова да вам бы в уши. Пока здесь были, размышляли, и вплоть до чего? Идея у вас смутная, да не менее от того опасная. Алексей едва видимо мрачнеет, замирая, и Шатову даже мерещится на секунду, что и сердце его становится биться как-то тише и глуше. Он прижимается к груди Кириллова, пытаясь избежать странной иллюзии и вслушаться вновь, но только этим отогнать от себя холод не получается. — Вы уж не сердитесь, милый, — шепчет Иван Павлович, — я беспокоюсь. Вы если умрёте, мне вслед за вами идти? — Каждый о себе думает, — Кириллов запрокидывает голову, — а вам о смерти вовсе тревожиться не нужно. — Мне без вас не надо. — Умерьте пыл, Иван Павлович. До всего ещё долго, успеете отвыкнуть. Шатов покорно замолкает, пряча покрасневший от волнения кончик носа в рубашку Кириллова и находя в этом что-то успокаивающее. Пока они здесь вдвоём, можно не так сильно переживать, но он очень сомневался в том, что Кириллов согласится возвращаться вместе на эти некрасивые средства. Шатов мог переступить через себя и попросить выхода в сложной ситуации, Алексей же наверняка предпочтёт остаться здесь, возможно, вернувшись на копеечные мучения, пока решение само не придёт в его замечательную, но совершенно непутёвую голову. — Как же вы тут будете? Совсем один. — Я всю жизнь совсем один, — на этих словах Шатов потерянно стискивает лацканы его затёртой от времени и пыли рубашки. — А я как же? Оставите меня? — Не могу я этого сделать, оттого и сложно, — отрезает Кириллов. Иван Павлович обнимает его за туловище, крепко сжимая рёбра. — Подождёмте до утра? Вы сейчас переживаете сверх меры. А там отоспитесь и решите. — Я, Шатов, не сплю, — вздыхает Кириллов, — но услышал вас. Он и сам знал, что на рассвете, приходя в себя от пробирающего по коже утреннего ветра, задувающего через все щели, будет согласен на любую авантюру, даже на такую. Шатов понимал это поболее него. — Нельзя вам не спать больше. Кириллов поднимает его лицо за щёки и мягко целует в лоб, будто смиряясь уже сейчас с тем, что скоро они беглецами всё равно вернутся на родину. — А вам — так за меня волноваться. Я с вами.