Энканомия: ...где тебя не было.

Гвалт, никогда не покидающий гавань, приносил все больше неудобств и явно шел не на пользу больному человеку. Мигрень прицепилась бессменной спутницей, не покидающей уже несколько недель — чуть ли не каждый звук отдавался тяжелой пульсацией в затылке, а сопровождающие его искры в глазах цвели, заслоняя кругозор — лекарь даже умудрился несколько раз перепутать снадобья. Хорошо, что хотя-бы Чаншэн зрение не подводило. Пациентов меньше не становилось, а вот сил, как ментальных, так и физических, у Байчжу поубавилось. Так и тянулось долго и страдательно время в хижине Бубу, пока не вернулся из Инадзумы путешественник. Когда эту весть донесли вертлявые сплетницкие языки до Байчжу, его реакция, конечно, не была полна красок — действительно, для него это значило немного: путешественник пусть и оказался интересным малым, но сейчас у лекаря явно не было сил общаться хоть с кем-то вне работы — даже Цици он иногда отказывал в разговоре, откладывал ответы на её по-детски наивные вопросы, хотя обычно терпеливо и детально обо всем рассказывал. Только вот когда юноша пришел в хижину за травами и начал увлеченно рассказывать о новых своих открытиях девочке-зомби и раскладывающему по полкам товары Гую — на этот раз ему довелось оказаться в подземных, вернее подводных, глубинах доселе закрытого островного государства — активно жестикулируя и смотря в завороженные лиловые глазки, лекарь все-таки решил оторваться от палочки ладана, томно дымящей на улицу из относительно тихой задней комнаты и хотя-бы послушать что этот пройдоха уже успел наплести ребенку. Байчжу поднялся разминая спину, потер переносицу, попутно поправляя очки и, вынужденный слушать едкие комментарии Чаншэн касательно его чрезмерной, ненужной ответственности в отношении Цици, отправился присоединиться к бурному разговору. Казалось бы, столь далёкое место, и географически, и душевно — где-то в хлябях особенно солёных и тёмных вод океана, — совершенно незнакомое, а текстура и слабо-мерцающий свет «причудливых огроменных цветов» прямо-таки чувствуется на пальцах и призывает новые бутоны искр в глаза. Хочется оказаться там, за морем, а не киснуть забытой пиалой травяного отвара на столе будней — обрыдло. То ли путешественник оказался отличным рассказчиком, — говорит, мол, обучился у одного блистательного мондштадтского барда — то ли Байчжу и правда слишком давно не слушал хоть чего более занятного, нежели чем жалобы на похмелье, детей, не желающих пить горькие лекарства, боли то в желудке, то в печени, обсыпающиеся песком спины стариков и старушек, коих в Ли Юэ между тем полным полно. Сейчас же лекарь мог позволить себе отдохнуть от свего этого и погрузиться в рассказ. Путешественник ведь только-только вернулся, он сейчас полон свежих впечатлений, впопыхах что-то завороженно вещает об этой местности, словно очарованный белкой в рощице ребёнок, до одури задорно — где-то в горле комом свернулся саркастический хмык, да чудом таки рассосался. вещает юноша немного странно — несвязно, лепечет скорее, хотя слушатели все равно в восторге, точно вскользь отрывая мысли от того, что сказать было то ли запрещено, то ли неуместно, а может и просто-напросто неприлично, но от того только интереснее должно приходиться. Так и почти незамеченным солнце пускается вплавь ночь проводить на реке подземной, и головокружения почему-то усиливаются, хотя вечерами обычно наоборот, ещё и тошнота вдобавок навязчивая, не пускает, но какая разница? Слушать рассказы этого мальчика о далёких землях очень приятно. Байчжу и сам уж думает туда отправится — на самом деле уже для себя все решил, только осознание приходит постепенно. Заволакивает туманом черепицей крытые здания — будь то мысли, плохой был бы знак, а так разве важно? Наоборот — спокойно и красиво. Дождливая погода освежает обычно. К тому же впереди обещающее оказаться замечательным путешествие. Дождь льёт как из ведра, может ему там мёдом помазано, чересчур мокро, что аж противно, так ему кажется, но это же шторм в море, так должно. волноваться не о чем, ведь путешественник обещал познакомить его с бэйдоу, если уж с ней на Алькоре плыть не безопасно, тогда уж и хижина бубу должна обернуться крайне опасным местом. Так, наверное, и должно быть. Равновесие удерживать не приходится возможным — раздражает. Истошный запах соли змейкой юрче Чаншэн проникает в нос невыносимо, едва не вызывая рвоту. Сама змея на плече тоже неспокойна — непредсказуемость вод страшит любого. В глазах мутит, словно ил в стоячей воде взболнтули, только сейчас он вспоминает о давней его подруге водных переправ — морской болезни. Где-то на затворках слышится обеспокоенное шипение и «Господин Байчжу, что с вами?», а светловолосый мальчишка говорит все без умолку, кому-то разъяренная грозится Чаншэн оттяпать болтливый язык. Слишком близко кажутся доски палубы, а потом глухой удар и тупая боль в затылке. *** Бледный от позора собственной фальши свет блуждает по трещинам, всеми силами хочет спрятаться хоть куда от молчаливого взгляда устройства на вершине Дайнити Микоси. Бежит от него быстро, аж сам задыхается и ещё больше бледнеет. Крошится в песчинки, получает синяки на острых выступах и тускнеет дальше, пока ударается о тоненькие трещины в сводах пещеры. Так страдательно пробивается туда, где его, казалось, никто не найдёт, к мнимой свободе, даже если по пути сточится в сирые пылинки. Его можно понять, даже посочувствовать — они ведь чем-то похожи. Так рвётся, старается, пока не погибает частями, но ради чего? Осколки, что достигают доньев пропастей, пещер и ущелий, заключают в себе гнусно-жадные полупрозрачные горные породы многослойных и старых кристаллов, швыряют лучики по граням. Те, словно прокаженные, мечутся, не находя себе места в толще благородства минералов, и наконец, если им повезёт до этого момента не исчезнуть вовсе, разбиваются об милостивые обсидиановые стены, утекают в их тёплые уютные углы. Они глотают отблески пыли без остатка — в том их величайшее благо. Так же берут под руку минералы и отражения двух выразительных желтушных глаз, хватают и ведут будто в танце, пока те, как и все остальные, не отправятся под обсидиановый конвой в царствие теневого покоя. Обладателя этих глаз вовсе не колышет палитра страсти трагедии поддельных лучей, он мерно шагает вдоль метафорической сцены, только изредка на неё поглядывая, ради приличия, он в конце концов невольный зритель, а в остальное время прикрывает глаза и слушает, его кровь стынет от не далёкого чувства опасности — тут полно глубоководных вишапов. Даже в ли юэ один такой может доставить уйму неудобств опытному приключенцу, что уж говорить об этих тварях? В несколько раз больше обычных, с мощными мускулистыми хвостами и способностью контролировать гидро стихию, а она ведь тут повсюду. Действительно истинные владыки этого места — гордые, высокомерные и безбожно сильные. Их не видно, ни одного, хотя своды высокие — обзор неплохой, но слышно за версту гулкий вой, что несётся эхом в подводных недрах, барахтанье тяжеленных туш отдаётся вибрацией в руке, когда он касается стены, удары мощных хвостов с плавниками на концах по водной глади заставляют вспомнить о спорной прочности собственных костей. Должно страшить, сковывать движения, душить, заставлять сдерживать каждый вздох, вынуждать красться торопливо тенью по стене к выходу, панически искать его зашуганного, что от них бежит так же, он ведь здесь не костлявую ищет, а лекарственные травы, но дышать подозрительно легко, даже получается вздохнуть полной грудью, это ощущение байчжу даже немного пугает и от чего-то не покидает настырное желание броситься вниз по коридорам, залам, бесстрашно под взором свисающих с потолка судей прямо в логово этих тварей, лишь бы взглянуть. мужчина сдерживается, понимает, ему туда так просто не добраться — заблудится, да и нет при нем хоть какого снаряжения. Одежда легкая, считай домашняя, обуви победа в неравном сражении со скользкими камешками и острыми уступами не светит — только ноги переломает на скользких камнях. Он идет тихо, на причудливый спектакль уже совсем не оборачивается, только всматривается в темноту пустоты вдали, где нет кристаллов и осветить пространство способны только отражения далеких пятен света в воде. Блики мирно колыхаются на водной глади, чем заставляют только внимательнее всматриваться, вытягивать шею, расправляя вечно сгорбленную над койками лекарскую спину, искать суетливым взглядом неритмичные странные колыхания, спрашивать: «достаточно ли ты был внимателен?» и замечать. замечать, переспрашивать, не верить глазам, проверять еще раз, вслушиваться и срываться резко с места, когда видишь блеск хищного животного взгляда на себе. Срываться и бежать без оглядки, падать в слизкую грязь, пачкая маркую ткань штанов, ощущая боль в суставах, подниматься и бежать дальше, заглушая боль в суставах страхом смерти, царапать руки на резком спуске, хватаясь за камни тонкими слабыми пальцами и продолжать побег — все-таки он страшный трус. Лекарь находит выход из пещеры — следов погони нет, скорее всего зверь его даже не заметил — и оказывается на краю утеса перед огромной пропастью, дна которой или вовсе нет, или то скрыто плотным туманом. Рядом только небольшой камень украшенный витиеватыми выцветшими рисунками и статуей змеи на верхушке, кострище поросшее травой и сломанный проржавевший руинный механизм. Он на удивление небольшой — необычно, в ли юэ таких он не видел, чем-то напоминает медузу. Мужчина успокаивается постепенно, вспоминает, что для жизни нужно дышать и с огромной досадой понимает как же сложно это ему сейчас дается, садится на сизую траву подпирая осанку — на которую без боли не взглянуть — холодным камнем, пристально смотрит вдаль на загадочный объект чем-то похожий на солнце, только совсем бледный и явно неестественного происхождения. Байчжу наконец-то полностью приходит в себя спустя какое-то время бессмысленного наблюдения за светилом и понимает то, насколько сильно устал после продолжительного забега по пересеченной местности — глаза сами собой смыкаются и голова опирается на влажную серую поверхность, он глушит тревогу бессилием в купе с логическими доводами, мол, он ведь один на крохотном клочке земли, здесь ни животных, ни разбойников, что может случится если он немного вздремнет, тем более, всего каких-то пару часов? Однако, что-то долго не дает успокоиться, отпустить себя, заставляет снова и снова открывать глаза тревожно, осматриваться. В конце концов усталость берет свое. Человек прикрывает глаза в последний раз, сознание тает снегом под весенними лучами. Байчжу впервые за столько лет спит спокойно и дышится ему безумно легко, как раньше никогда не дышалось и не хочется вовсе просыпаться никогда более, отвлекать себя от захвытавающих картин царства сновидений, но шорох травы рядом, лязганье и дребезжание рядом ржавых шестеренок заставляет не распахивая глаз рефлекторно увернуться в последний миг, пораженно смотря как крошаться в пыль древние руны на ещё более древнем камне, до этого мирно отдыхающие под толстым слоем мха. Лекарь все ещё сонный, мотает головой прогоняя дрему, у него снова начинается приступ мигрени, снова застревает комом кровь в глотке — просится назойливо наружу и окропляет собою траву под скрип и скрежет наверное недовольного устройства. Оно странным образом паря над землёй наклоняется перпендикулярно прежнему положению, и несётся на полной скорости на оторопевшего человека. Байчжу реагирует, пуская силу в глаз бога, призывает колючие лозы из-под земли. Они хватают механизм, снижая скорость, но их сил недостаточно. Лекарь получает удар в живот и теряет на миг сознание, когда ударяется глухо спиной о твёрдую поверхность. Страж негодует — выпутывается из лоз старательно, когда те вместе с хозяином слабеют. Байчжу трус, он хочет жить, а потому всеми силами возвращается туда, где ныне случилась схватка. обнаруживает себя мужчина едва ли не на краю обрыва: под высоким срезом открытых пород, с зияющей приветливо пустотой справа. Слои пород лежат слегка неровно, царапают спину, рвут одежду, но сейчас нет времени ни взглянуть, ни даже подумать о тяжести новообретенных ран — он, не успевая до конца подняться, бросается в противоложную сторону от провала и снова призывает колючие лозы. Сражение нельзя затягивать, иначе он окажется в проигрыше. Механизм уже наученный горьким опытом резко дёргается в разных направлениях, а Байчжу судорожно шарит по карманам в поисках хоть чего-то, что поможет ему спастись. «Нужно отвлечь эту тварь хоть ненадолго, буквально на пару мгновений», спасательной мантрой отдаётся в голове, лекарь отступает назад, опасно приближаясь к уже другому краю крохотного клочка земли, красовавшегося над бездной, и вдруг нащупывает нужный предмет в одном из карманов. Железная медуза снова освобождается, уничтожая растительность лазером и бросается неистово на врага — слышно, как скрипят и плохо поддаются контролю её шарниры. Байчжу бросается ей на встречу и, защищаясь новыми ростками, подаётся в направлении кострища, вернее падает прямо на него, откашливается, пачкается в саже и грязи. Мощные ростки обвивают щупальца неповоротливого механизма, однако это задерживает его совсем нанадолго — один и тот же трюк не сработает снова. За это время лекарь успевает только создать один мощный росток перед собой и пустить его обратно в землю, а механизм снова несётся на него и готовит испепеляющий луч на макушке своей шапочки, направленной на опонента. Мужчина хватает уголек, чиркает огнивом и бросает его в мудузу, призывая попутно много небольших суховатых росточков. Взбесившееся устройство вновь теряет возможность к свободному передвижению, но ему этого и не нужно — луч может поразить цель и с расстояния. Уверенный выстрел отправляется цели, Байчжу в панике делает рефлекторно шаг назад и нога срывается с обрыва — луч рассекает воздух. Сухие кустарники хорошо горят, быстро поднимая температуру вокруг железной медузы, тонкой настройки механизмы изношенные под действием коррозии окончательно приходят в негодность от резкого нагрева. Дитя гениальной мысли древнего инженера грудой металлолома обрушивается на землю, его хватает и стягивает в пропасть толстая ветвь, отправлена до этого подземь. На маленьком уступе, составляющем уже много веков компанию огромному ущелью, остались только всеми забытые кострище, обрубок рунного камня, и зола от сгоревших ростков. А Байчжу падает. Неведомо куда, падает как-то подозрительно долго и легко ему снова дышится, и спокойно ему. Только сейчас мужчина замечает, с ним нет Чаншэн, что странно, к тому он очень смутно помнит события последних дней, и болевшая до этого раненная спина сейчас кажется относительно целой. Может быть, его сожрал вишап в той пещере и это лишь предсметная агония, может он умер во сне от удара медузы, может он пока ещё жив, но умрет прямо сейчас, разбившись, а может и вовсе он упал бессознательный ещё в хижине бубу, слушая рассказ путешественника. Его снова клонит в сон — он не чувствует себя: ни живым, ни мёртвым, ни каким-либо ещё. Может он проснётся, а может и нет. Может вся его жизнь, которую он любой ценой жаждет сохранить, всего лишь затянувшаяся предсметная агония его мёртвого уже давно. Байчжу, лекарь из Ли Юэ очень хочет жить, но каждый раз засыпая, не знает, проснётся ли он когда-либо еще.