Что с людьми делает любовь?

Громкий настырный стук в дверь дико раздражал, заставляя искренне усомниться в адекватности посетителя и задуматься о приобретении такой замечательной вещи, как беруши. В два часа ночи всем полагается спать, но Арсению нагло помешали, прервав и так не самый крепкий спокойный сон, и отступать этот человек явно не собирался. Только вот Арс не меньше настроен на решительное противостояние, потому что знает, кто это сподобился добраться до дома, и, плавно устало оглаживая длинными тонкими прохладными пальцами красочный тёмный синяк на щеке, пока никак не хочет его видеть. Не после того, что случилось сегодня. Против весёлого вечера с алкоголем и шумной компанией мужчина не возражал никогда. До определённого момента. После встречи, а потом и начала отношений с Антоном, стало ясно, что пить ему никак нельзя, просто не умеет, а поэтому вместе лучше на такие посиделки не выбираться, да и от романтических вечеров с бутылкой вина, свечами и торжественным ужином тоже стоит отказаться. Одной бутылкой и одним только вином не обходилось никогда. Шастуна всегда уносило с первой же пары бокалов, и он становился совсем другим человеком. Тихий, добрый, забавный, ласковый парень превращался в ходячую бомбу, в нечто до крайности вспыльчивое и ревнивое, на ровном месте моментально закатывал скандалы, когда они были наедине, а когда пару раз выбирались компанией, ревновал буквально ко всему, что движется. А сегодня в первый раз поднял руку. Решил, что для этого достаточно простых и даже не самых крепких объятий с Серёжей, с лучшим другом, который хотел немного поддержать Попова, переживающего не самый простой жизненный эпизод. В итоге же, Матвиенко полез за него заступаться, и лица эти двое разукрасили друг другу основательно. Не имея особых бойцовских навыков, не в силах как-то помочь другу, он просто сбежал, вызвал такси, уехал, запер дверь на все возможные замки и по-детски проплакал около двух часов. Было дико больно, конечно, больше всего полыхала адовым огнём душа, щека только слегка ныла, о ней удалось забыть достаточно быстро. Серёжа пытался писать, звонить, когда заметил, что Арс уехал, но никакого ответа не было. Было ужасно стыдно за этот глупый побег, вдруг подумалось, что извиниться за такое лучше утром, на свежую голову, да и его в любом случае не осудят, этого никогда не было и не будет. С возвращения домой прошло не меньше четырёх часов, как-то успокоиться и уснуть удалось только сейчас, но покоя, кажется, ждать не стоит пока никак. С полчаса проворочавшись на широкой удобной постели под эти попытки выломать дверь, Арсений отчасти сдался, понимая, что это не кончится, пока не состоится хоть какой-то диалог, неохотно поднялся и выбрался из просторной уютной спальни в коридор, не включая света и всё ещё не собираясь открывать дверь, поговорить вполне можно и через неё. — Что тебе опять надо? Если ещё как-нибудь дополнить мою внешность, то спасибо, такой макияж мне не нужен. — тихий голос был буквально пропитан горечью и болью, а немного померкшие от непростой жизни глубокие голубые глаза зажглись лёгким удивлением от неожиданно трезвого голоса в ответ, признаться, изначально предполагалось иное. — Арс, открой. Я больше пальцем тебя не трону, обещаю. Прости дурака, нельзя мне пить, теперь я точно это понял. Пусти, пожалуйста. В подъезде ночевать как-то не айс. — Антон говорил спокойно и даже внезапно искренне, и ему до чёртиков хотелось бы верить... Если бы пока не слишком яркие воспоминания об этом ударе. И физическая боль всё ещё занимает самое последнее место. — Езжай к Диме. Он твой друг, приютит. Тош, я не могу пустить тебя. Не сейчас. И говорить с тобой не готов, извини. — пока осознавая лишь одно желание — снова сбежать и закрыться где угодно на сто замков, Арс даже не попытался отойти от двери, только вжался в стену рядом с ней, зябко обнимая себя за плечи, прикрывая глаза и на возражения устало качая ещё тяжёлой со сна тёмной головой. Этому человеку бесполезно возражать, но попробовать ведь никто не запрещает, хоть попытки уже и звучат как-то неуверенно, робко и с крохотной ноткой сомнения. — Антон, пожалуйста, уходи. Уходи, на сегодня мы с тобой общались достаточно... — Ну Арсюш, ну не дури. Я слышу твой голос, ты едва не плачешь. Я нужен тебе. Открой дверь. Открой, и я тебя обниму, отогрею, успокою... И извинюсь, как умею. — судя по смене тона на вкрадчивый и проникновенный, Шастун перешёл в наступление, и Попов уже готов сдаться этим умелым манипуляциям, и тонкая нежная рука тянется к двери, опускаясь и сжимаясь на ручке... И вот, дверь открыта. Не проходит и секунды, как Арсения подхватывают на руки, крепко обнимают, что даже немного ломит кости, ядовито целуют в место удара и от этого по всему телу разливается осязаемой волной болезненное удовольствие. Арс зависим, зависим от своего личного наркотика и в сотый раз осознаёт это, обнимая Антона покрепче и утыкаясь в его плечо со слезами на глазах и горькой больной улыбкой. Его по-хозяйски несут обратно в спальню, впечатываясь долгим тягучим властным поцелуем уже в тонкие светлые губы и попутно пытаясь на ходу избавиться от лишней одежды, хотя надо бы обработать лица им обоим, но это всё не так важно. Теперь есть чёткое понимание ещё и того, что, если до рукоприкладства дошло один раз, это обязательно повторится, но это не имеет никакого значения. Арсений уже умирает от этой любви, теряя последние глотки свободы и жалкие крохи, оставшиеся от некогда огромного желания жить и бороться. Он готов погибнуть. Потому что без этой неправильной больной любви в жизни не останется никакого смысла. Утро после жаркой сладкой ночи всегда доброе, но сегодня эта система дала сбой. Прежде всего, ночь была не такой уж сладкой, больше грубой, властной, жёсткой, под стать Антону. После такого совсем не хотелось подниматься с кровати, перепутавшиеся в невероятнейший клубок чувства и эмоции тоже отвлекали от хоть каких-то попыток сосредоточиться на чём-то кроме любимого загорелого лица напротив, красивых умных зелёных глаз и спокойной покровительственной улыбки. В такое время ощущая себя ничуть не меньше, чем властелином мира, Шастун всё равно был теперь скуп на банальную ласку и не давал даже себя обнять, нечасто они держали дистанцию после совместной ночи, это всегда был не самый добрый знак. — Ну, золото моё, как ты? Ещё больно? — когда тёплые грубоватые пальцы потянулись к ещё не успевшему сойти синяку, Арс сам не понял, как на одних инстинктах мгновенно отпрянул подальше, тут же опуская пустоватый виноватый взгляд, такие перемены в прежде спокойном властном голосе тем более не сулили ничего хорошего, он уже слишком знает этого человека, знает то, чего лучше бы и не знать никогда. — Что такое? Ты меня боишься? Арс, взгляни на меня. Тебе страшно? — Нет... Нет, что ты, как я могу тебя бояться? — врёт. Арсений врёт, натянуто улыбаясь, совершенно спокойным тёплым голосом, ведь понимает, что правдой может испортить всё ещё больше, а это сейчас точно будет лишним, им и так в последнее время более чем непросто. — И мне уже не больно, правда. Совсем не больно, я... Остаток фразы безжалостно утонул в резкой трели телефонного звонка, и Арс мог даже не оборачиваться к телефону, чтобы понять, кто это звонит. Матвиенко никогда не сдаётся легко, особенно, когда волнуется. Если не ответить на звонок, он может и приехать, а узнавать, как это воспримет Антон, совсем не хочется. Тонкие прекрасные руки уже потянулись к всё ещё разрывающемуся от поступающего вызова средству связи, но пробрала лёгкая секундная дрожь, а в ещё немного сонных голубых глазах мелькнула нотка лёгкой паники, когда кисти рук цепко перехватили, не оставляя шансов выбраться, как пока и увечий, и прозвучал уже куда более жёсткий холодный вопрос, как и всего неожиданного, этого всё равно следовало ожидать. — Кто это тебе названивает с утра пораньше? — всего одна фраза и столько льда, опасности. А шансов на хороший исход всё меньше, но вдруг правда хоть раз поможет. — Это Серёжа, он волнуется наверно, я сейчас... — не успевая договорить, от такой реакции на безобидные слова, Попов резко зажмурился и вжался в подушку, было слишком жутко, такие события были из ряда вон даже в их непростых отношениях. — Что? Опять он? Нет, я конечно вами восхищаюсь обоими... Значит он обнимает тебя, колотит меня, как бы защищая тебя от такого чудища, и потом ещё волнуется, отлично. Отлично... Только мне это надоело. Мне это надоело! — холод потихоньку сменялся всё больше нарастающим гневом, не отпуская чужих холодных рук, Шастун присел на постели, свободной рукой дотянулся до тумбы возле кровати, поднял с неё всё ещё звонящий телефон, со всего маху швырнул его о стену, и тут же наставшую оглушительную тишину компенсировал по-своему, перехватывая чужие кисти, сдавливая их сильнее, разводя в стороны и вдавливая в кровать, любил быть сверху, всегда и во всём, так показывая превосходство. — Значит так, слушай сюда. Больше ты с ним никак не связываешься, не видишься, никогда. Из дома выходишь только со мной. Я не допущу, чтоб ты стал очередной шлюхой. Пока всё идёт именно к этому. В глаза мне смотри! Ты всё понял или мне по-другому объяснить? — Я понял... Но Антош, между нами ничего нет, мы дружим кучу лет, не более того, я могу доказать... — в глубине души понимая, что этот лепет абсолютно бесполезен, Арс не в силах, больше от неожиданности, сдержать тихого вскрика, когда по его и так бледноватому худому личику прилетел ещё один удар, мощнее вчерашнего, чувствовал, как от любимого ледяного жестокого голоса беспощадным комом подкатывали слёзы, чуть сбивая дыхание и делая длинные красивые тёмные ресницы немного влажными, и понимал, что не может даже защитить себя, уже становится как-то страшно, но видеть это всё равно никто не хочет. — Заткнись дрянь! Мне неважно, что ты там и кому можешь доказать. Ты только мой, ясно?! И больше ничей! Ты принадлежишь мне! Не смей реветь, когда я говорю с тобой! Повторяй за мной! Повторяй, пока не добавил тебе ещё украшений! — Антон уже просто орал, не желая сдерживаться, был уверен, что прав, и этого было достаточно для такой жестокости, это уже всё больше становилось нормой, хоть, конечно, и не может ей быть на самом деле. — Я твой... Только твой... И больше ничей... Я принадлежу... Принадлежу тебе... Прости меня... Я больше не буду так... — от этих воплей дикий страх перекручивал всё внутри отвратительной холодной удавкой, и избавиться от этого было невозможно. Слёзы сами полились градом, руки в таких тисках начинали противно ныть, но ведь вырываться бесполезно, можно испортить всё ещё больше, сейчас это последнее, что стоит делать. — Что не будешь?! Скажи, что ты не будешь больше делать?! Повтори громко и чётко, только так я пойму, что ты всё усвоил! — в глубоких зелёных глазах пылает такое пламя гнева, необузданной ярости, что его испугался бы кто угодно, но Арсению уже не страшно. Судя по всему, у него начинается что-то сродни истерическому припадку, иначе охарактеризовать эти нотки громкого нервного смеха в совершенно неуместных местах через всё те же дикие потоки слёз просто невозможно. — Я не буду... Не буду никак... Контактировать с Серёжей... Никогда... Ни за что... Я клянусь!.. — в этот момент Попов не мог поручиться за то, что сам ещё не начал орать, зато смутно осознал, что хватка разжалась, его уже не держат, а это не так уж мало. Жаль, хоть чуть-чуть порадоваться или успокоиться сейчас не в его силах. — Ну и всё, и чего истерики было закатывать? Приди в себя, встань и умойся, на чучело похож. Я люблю твою красоту, притом не только душевную. — более чем спокойно спустившись с постели, Антон оглядел комнату в поисках собственной одежды, отыскал светлую бежевую толстовку на полу, рядом с тёмными джинсами, чуть поморщился от негодования, но быстро натянул всё это на себя и на Арсения даже больше не смотрел, будто не хотел, будто стыдился. Хотя стоило бы постыдиться этих слов, но об этом, к сожалению, остаётся только мечтать. — Я гулять, пока ты меня опять не вывел, и я тебя совсем не прибил. Ты мне нужен живым. Только высунься куда-нибудь — мало не покажется. Успеть отреагировать не было ни единой возможности, почти сразу оглушительно хлопнула дверь, и этот резкий звук стал будто спусковым крючком, поводом отпустить последние тормоза. Попытка хоть чуть-чуть притихнуть всё-таки была, хотя и не возымела никакого эффекта, но теперь была легко отброшена и вместо смеха или слёз на всю квартиру прозвучал оглушительный крик, полный боли, обиды и отчаяния. Сил и голосового диапазона хватило только на полминуты, но этого хватило, чтобы выплеснуть колоссальную часть тьмы, скопившейся где-то глубоко в душе за прошлый вечер и это утро, и только теперь вышло начать более-менее связно мыслить, вернуть осознание чего-то большего, чем ужас и горечь на тонкой грани безумия. Лицо по меньшей мере полыхало болью, на нём даже ощущались небольшие капельки крови, кисти рук сводило отвратительной болью, явно не обошлось без новых синяков, а обломки не такого уж старого и совсем не дешёвого телефона мирно валялись у стены, собирать их бесполезно. Своим поведением Антон, фактически, сажает его на цепь, и хуже всего, что ключ от замка этой цепи Арс покорно вручил ему сам... Потихоньку поднимая руки и машинально проводя ими по и так покалеченному лицу, мужчина тихо сдавленно зашипел от боли и, пролежав ещё около пяти минут в тщетных попытках хоть как-то отойти от произошедшего, поднялся с кровати, чуть пошатываясь от такой лавины пережитого стресса и собираясь в ванную, как и приказывали, как вдруг его отвлёк резкий настойчивый стук в дверь, но несколько отличный от вчерашнего. Пока не в силах думать о лишнем и решаясь лишь на робкое предположение, что Шастун забыл что-то, возможно, ключи, поэтому и не может войти, Попов всё так же нестойко доплёлся до двери, практически не замечая дымку перед глазами, всё больше обращающуюся плотным туманом, вслепую нашарил ключ на одной из полок в прихожей, по памяти попал в замок, провернул пару раз и уже не уловил, как дверь распахнулась, как туман сменился чернотой, ноги предательски подогнулись, и выжать из себя удалось всего одно слово, будто оно удержало бы от падения, хоть нашлось, чему действительно сделать это. — Тошенька... — сознание окончательно погасло, и поймал этот хрупкий силуэт совсем не тот, кто ожидалось, но тот, кто должен был рано или поздно здесь появиться. — Вот это повороты... Арс, приём, ты меня слышишь вообще? Твою ж мать... Сейчас, спокуха, всё будет. — чётко понимая, что приехал не зря, Серёжа с ощутимой поддержкой дотянул друга до длинного кремового в меру мягкого дивана в гостиной, он просто был ближе всего, слетал на кухню, принёс полный стакан воды и вылил его едва не весь на Арсения, немного успокаиваясь, когда тот начал приходить в себя, но одновременно пугаясь и закипая от тихого болезненного стона, от воды лицо снова неимоверно жгло, раны и дальше будут так давать о себе знать, если их не обработать, как следует, но это ещё успеется, пока есть вещи поважнее. — Всё, всё, тихо... Ты меня видишь, въезжаешь, кто это? — Ох... Серёжа?... А как ты вообще тут? То есть... То есть зачем? Не надо, тебе... Тебе лучше уйти... — даже сейчас зацикленный на не самом нормальном чувстве долга, Попов не вполне осознавал происходящее, в частности, собственные ощущения, но в глубине души очень не хотел в такой момент снова оставаться один, прекрасно, что его лучший друг сам это почувствовал безо всяких лишних объяснений. — Это ещё с какого перепуга? Не, хрена лысого я такого тебя одного оставлю. Детали опустим, пока подскажи, где у вас аптечка? Если твой кавалер не может тебя как надо обслужить, обработать, то это сделаю я. — получив в ответ только слабый кивок в сторону тёмного резного комода средней высоты, Серёжа пока постарался прикрыть поглубже внутри гнев и раздражение, достаточно быстро отыскал всё необходимое, вернулся к уже пребывавшему в некой прострации мужчине, слегка пощёлкал пальцами перед мутными голубыми глазами, чтобы хоть как-то привлечь внимание, и занялся обработкой ран, попутно задавая один безмерно важный вопрос, необходимый для того, чтобы окончательно во всём разобраться. — Потерпи, будет больно, но потом хоть полегчает. Я даже не спрашиваю, что случилось, и кто это сделал. Я спрашиваю, за что? За что эта тварь так с тобой опять обошлась? Я мало ему навешал вчера, до него не дошло ничего? Так могу повторить, мне не трудно. — Серёж, Антон, он... Он ревнует. Ревнует меня к тебе. Запретил с тобой общаться, ходить куда-то без него... Телефон мой разбил, я поэтому не ответил. Тебе лучше уйти, если он вернётся и увидит тебя... Может и тебе достаться, ты и так вчера из-за меня придурка пострадал. Прости что убежал, я всё равно не помог бы ничем... — теперь ощущая кроме едкой противной боли на лице ещё и глухое чувство вины где-то глубоко внутри, ещё не успев отойти от этого обморока и толком не видя чужое лицо, Арс хорошо помнил увиденное вчера, эти ссадины и ушибы, и мысли о том, что он в этом виноват, буквально прожигали изнутри, такие разные потоки боли красиво переплетались между собой, завязываясь в огромный страшный морской узел, который только усиливает влияние своих составляющих, и эта боль легко может свести с ума, если, конечно, никто не поможет справиться с ней. — Чего блять? Он совсем уже охренел? Как можно ревновать из-за такой херни? Ты один из самых близких мне людей, я не имел права тебя обнять? А может должен был спокойно смотреть на то, как он тебя бьёт просто так? Пиздец... Не, всё, нахуй. Я сейчас соберу твои вещи, и мы съёбываем отсюда. Он не имеет права так к тебе относиться. Если считает это нормой, то лучше быть от него на расстоянии, притом на максимально возможном. — будучи крайне эмоциональным и деятельным человеком, ну и заглушая излишней подвижностью новую убойную волну чистой ярости, Матвиенко уже закончил с мед помощью и был готов поискать хотя бы сумку под вещи, но его остановила слабая хватка за руку и тихий блёклый голос, к сожалению, всё снова оказалось несколько сложнее, чем казалось изначально. — Стой... Стой, не надо. Он любит меня..., и я его тоже. Да, он вспыльчивый и ревнивый, но я сам виноват, я должен был знать, что Антон может так на нас отреагировать... Всё правильно, я заслужил. И вчера, и сегодня. — этот ответ можно было бы считать искренним и осмысленным, если бы не пугающе опустевший взгляд и не слишком живой голос, на стрессе несколько перемкнуло, но даже сейчас Арс честен, какой смысл врать о таком лучшему другу, как бы прискорбно ни звучала правда. — Сень, не сходи с ума. Он тебя убивает этой любовью. Но такого не будет. Не в мою смену. Никуда не рыпайся, я сам всё сделаю. А если он посмеет вернуться до нашего ухода, я ему очень конкретно объясню, в чём эта скотина перед тобой не права. Просто скажи, с чем ты въезжал в этот дом? Может был какой-то чемодан, хоть что-то? — понимая, что пока не дождётся ничего, кроме бессмысленного покачивания головой, под стать заводным игрушкам, Серёжа только тяжко вздохнул и, ласково похлопав друга по плечу для хоть какой-то поддержки, самостоятельно отправился на поиски всего необходимого, они обещали быть интересными с самого начала. Как небольшой тканевый синий чемодан на молнии с не выложенными оттуда документами, так и вся одежда, оказались аккуратно разложены и развешаны в разных углах тёмного просторного шкафа с качественной отделкой под дерево, в отличии от одежды Шастуна, хаотично разбросанной по всей плоскости как шкафа, так и комнаты, возможно, поэтому сложить всё удалось достаточно быстро. Подбирать то, что осталось от телефона, не было никакого смысла, пригодится только зарядное от него, уже сложенное в наружный карман, а вот один очень важный аксессуар никак не находился, и вопрос об этом был задан, по большей части, в воздух, понималось, что ответа пока не будет никакого, ещё слишком рано. — Арс, а где твои очки? И почему ты вообще который день без них, ты ж не видишь нихера почти? А... Теперь допёр. — около подоконника нашлась запылённая переломанная надвое классическая чёрная оправа, рядом с ней валялись расколотые линзы, выводы напрашивались сами собой и пока это лишь распаляло неимоверный внутренний огонь ещё больше, хоть пока и кажется, что больше уже некуда. — Это чем же его очки не устроили... Не, невозможно. Руки гаду откручу, в задницу запихну и скажу, что так и было. Ничего, я куплю тебе новые. Обязательно, завтра же. А пока помогу тебе одеться и сваливаем к чертям с этого гадюшника. Реакции на это тоже не последовало, Арсений снова ушёл куда-то в глубокую прострацию, но ведь это явно лучше истерики, мешать пока точно не стоит, вдруг станет ещё хуже, доводить до этого не надо. Приняв такое простое логичное решение, Матвиенко осторожно натянул на тонкие бледные плечи простую чёрную рубашку с короткими рукавами, благо, на улице уже тепло, быстро застегнул все мелкие неудобные пуговицы, немного дольше и более заморочено натянул брюки, чемодан, конечно же, взял на себя, и даже довёл всё ещё не очень хорошо стоящего на ногах мужчину до прихожей на приемлемой скорости, чтоб не пострадал ещё сильнее... Но вдруг раздался резкий неприятный щелчок и мгновенно распахнулась входная дверь. Антон нагулялся быстро, уже думал, как красивее извиниться перед своим парнем, чтобы спокойно помыкать им и дальше, но, вернувшись, застал удивительную картину в самом пороге и мириться с этим не собирался. Без слов буквально выбивая Арса из поддерживающей хватки чужих рук на тонкой талии и ровной спине, Шастун ухватил его за шею и прижал к заклеенной приятными бежевыми обоями стене, не взирая на слабые робкие попытки отбиться, чуть приподнимая и крепче сжимая ладонь, ненависть разгоралась с новой силой и сдерживать её даже не хотелось, это казалось очень правильным, и неважно, являлось ли таковым на самом деле. — Это ещё что такое? Я что тебе сказал перед уходом?! Чтобы ты не вёл себя как шлюха! Чтобы не смел выходить без меня! Чтобы даже смотреть больше не смел на эту мелочь! Как ты умудрился за раз сделать всё, что я запретил?! Тебе жить надоело, шавка?! — ответить на эту пылкую тираду не было ни сил, ни возможности, говорить при стремительно убавляющемся запасе воздуха несколько затруднительно, но Серёжа молчать не собирался, не в такой момент. — Это ты ведёшь себя, как уёбок! Убрал руки от него, шпала безмозглая! Он не твоя вещь, он человек! С людьми нельзя так! И я тебе больше не позволю! — грамотно рассчитав силы, одним резким движением он оторвал Антона от такой своеобразной точки опоры, развернул и приложил головой об эту же стену, удар вышел сильным, минут пять у них будет, пока парень не очнётся, сейчас это бесценно. Сразу после исчезновения тёплых крепких рук со столь уязвимого участка, Арс чуть не рухнул следом, закашлялся, всё никак не мог толком отдышаться, судорожно цепляясь за стену, и не осознал, как под руки лучший друг быстро вывел его из уже чужой квартиры, а затем и из дома. Лишь на улице, на свежем воздухе стало полегче дышать, больше всего хотелось всё-таки рухнуть куда-нибудь и выпустить наружу всё то, что так рвёт прекрасную светлую душу на части, но включать эмоции пока очень рано. У подъезда их ждало такси, они сбежали, но самое трудное пока впереди, забывать об этом не стоит, как бы ни хотелось это сделать. Какие-то двадцать минут и давно знакомый уютный скромный дом вновь встретил хозяина и гостя, только эта встреча была чуть более тёмных оттенков, чем прошлые. Бледнее смерти, Арсений сидел на кровати и гипнотизировал стену, пытаясь хоть как-то осознать произошедшее, но соображать пока было слишком трудно. Чётко понималось только одно. Его хотели убить. И это вполне удалось бы, если б не Серёжа. Но за что, он ведь так любит этого человека, он ни в чём не провинился... Но, видимо, так считают не все. Разве что с защитником повезло, кто бы мог подумать... Этот самый защитник успел быстро раскидать вещи по полкам шкафа, присел на край мягкой просторной кровати и осторожно опустил приятно тёплую ладонь на плечо Попова, надеясь хоть как-то разбудить, отчасти, это удалось. От лёгкого касания он резко вздрогнул, но обернулся, взгляд стал чуть более осмысленным, голубые глаза опустились к карим и через несколько секунд прозвучал тихий слабый хрипловатый голос, сейчас это больно резало по слуху, но помнилось, что причины имеются у всего, и в первую очередь разбираться придётся именно с ними. — Серёж... Вызови мне пожалуйста такси. Я должен вернуться... Он наверняка ищет меня. И не успокоится, пока не найдёт. Так будет лучше... Мы должны наконец поговорить. Может мы неправильно его поняли... — если б не многолетняя близкая дружба и огромная привязанность, Матвиенко, возможно, сам не сдержался бы, и дал бы этому "гению" хоть раз хорошенько по голове, чтоб думать хоть чуть-чуть научился, но, конечно, и мысли о таком допустить не смеет, на долю Арса и так выпало слишком много жестокости, ещё больше множить её ни к чему. — Хрен тебе, юный камикадзе. Вы поговорили уже, не припоминаешь? Как раз в процессе твой возлюбленный пытался тебя кокнуть, и за малым это не сделал, и близко не желая слышать даже о существовании твоей точки зрения. Хочешь, чтоб он тебя добил? Что ж, огорчу. Этого категорически не хочу я. И никуда тебя отсюда не пущу, пока окончательно в себя не придёшь, не восстановишься после отношений с этим форменным паразитом. Худющий ужас, раньше не был таким... Сознавайся, это животное тебя ещё и не кормило толком? Арс, приём! Не пытайся прикинуться частью кровати, не проканает, уж я-то сто процентов вмиг разницу найду. — Серёжа понимал, что говорить о таких вещах безмерно тяжело, но, всё же, настаивал, спокойно немного сжимая чужое плечо, так подталкивая к ответу, только потому, что есть моменты, когда необходимо провести тяжёлый разговор, иногда не один за раз, чтобы потом, со временем, наконец, стало легче. — Нет, что ты... Я сам. Тоша как-то сказал, что меня разнесло в последнее время... Я решил исправиться... а он меня поддерживал, помогал, все ненужные продукты прятал, хоть я и не просил... Он так заботился обо мне, я благодарен должен быть. Да, чуть не убил... Но я же сам виноват... Наверное... — все эти трюки, манипуляции, слишком глубоко въелись в подсознание, но что-то внутри упорно пыталось подсказать, что старый друг прав, что он искренне желает добра... Эмоции проснулись очень резко и тут же чудовищно перемешались, стало ясно, что резерв слёз в организме ещё совсем не исчерпан, они хлынули с новой силой и теперь хотелось только спрятаться, руки сами на автомате потянулись к ещё только начавшему заживать лицу, но, к счастью, рядом был действительно близкий надёжный человек, и никаких упрёков не ожидалось и близко. — Не, я всё-таки прибью его, не задумываясь... Кукловод херов, все мозги тебе задурил и крутил куда хотел. Ты ж умный мужик, умнее большинства окружающих, что любовь делает... — бесспорно, этот всплеск стал для Серёжи некоторым шоком, он знал, что плачет Арс редко, только когда никак уже невозможно терпеть, конечно, обвинять ни в чём и не думал, единственное, что сделал — осторожно повернул к себе и крепко тепло обнял, теперь более чем явно ощущая запах мятных сигарет, так любимых Шастуном, миндаля и крепкого сладкого кофе, которые всегда так обожал Арс, неумело, но ласково гладил тонкие подрагивающие плечи и не сразу смог подобрать слова, иногда это нелегко, но необходимо сделать. — Ох горе... Ну ничего, ничего. Я понимаю, тебе ужасно больно, это нормально... Но мы преодолеем эту боль, эту любовь, я помогу тебе. Я помогу тебе вспомнить, каким светлым, прекрасным и необыкновенным ты всегда был, я помогу тебе вернуться. Только слушайся меня хоть чуть-чуть, позволь помочь тебе, больше ничего не надо... Всё будет хорошо, я всё устрою, обещаю. Он ведь не знает, где я живу? Вот, всё, хорошо... Значит тем более будем здесь, так безопаснее. Я тобой займусь, хоть до края отбивайся, не поможет... Я позабочусь о тебе. Ты не будешь один... Никогда не будешь, клянусь. — Боже... Серёж... Спасибо... Спасибо... Я не смогу... Не выберусь один... Помоги мне... Пожалуйста, помоги... Я всё сделаю... Я не могу... Не могу так больше... — было необыкновенно тепло и уютно, неосознанно Арсений сначала просто обнял друга в ответ, поглубже вдыхая горький грубый запах обыкновенного сигаретного дыма, тёмного шоколада и еле различимого пряного парфюма, а скоро уже судорожно цеплялся за близкого человека и никак не мог успокоиться, на это нужно время, нужно выплакать всё, выплеснуть, иначе легче так и не станет, и тогда всё зря. — Ты убьёшь его... Точно убьёшь... Но за год... Этих отношений... Антон, он... Он не первый раз меня тронул... Первый раз прилюдно. Помнишь я... Я как-то недели две летом... В закрытой кофте ходил тёплой... И очки солнечные не снимал даже в помещении? Вот тогда... Тогда это началось... Тогда мне досталось... За попытку отказа ночью. И с тех пор периодически... За то что прибраться не успел... Вещи его не сложил... Ужин вовремя не приготовил... Столько глупостей... Столько боли... После очередного скандала, он... Он выбросил мои книги. Все, я ведь столько лет не ложился спать без чтения... Он просто уничтожил их. У меня были деньги на новые, я покупал... И всё повторялось. Я сдался... Я подчинился... Я люблю его. Люблю и ненавижу себя за это... Я не знаю... Не знаю, как вырваться. Помоги, пожалуйста... — Тихо, всё, всё... Конечно помогу, разве можно по-другому. А его похороню, хоть на километр к тебе приблизится, расчленю и закопаю мразоту. Не бойся, тебя никто больше не посмеет тронуть помимо твоей воли и так жестоко... Я об этом позабочусь. Завтра закажем тебе подходящие очки, а потом зайдём в книжный, хочешь? Скупим хоть весь, я помню, что ты можешь 24/7 жить с книгой в руках. И я хотел бы вновь услышать твои стихи, они всегда были прекрасны. — слышать такую правду тоже по-своему больно, но сейчас это совсем неважно. Главное помочь, поддержать, отогреть, с остальным можно разобраться позже. Когда совсем скоро плач стал затихать, не вышло сдержать короткого облегчённого выдоха, как и давно нужного вопроса, осторожно отпуская тонкий хрупкий силуэт, машинально укладывая его на подушку и укрывая потеплее, казалось, что вот сейчас всё очень правильно, возможно, так и есть. — Вот, молодец... Ну как ты, как чувствуешь себя? А то выглядишь херово, и это ещё мягко говоря. — Устал... Тяжело как-то... Дурно. Ничего... Просплюсь немного... И будет всё хорошо. — попытка обнадёживающе улыбнуться не вполне удалась, но глаза уже и правда нещадно слипались, отдохнуть после такой бурной череды событий действительно было бы не лишним, притом им обоим, к счастью, до обоих это дошло примерно одновременно. — Серёж, спасибо... Без тебя я давно уже не справился бы. — Да, конечно. Отдыхай, а я пока чего-нибудь в районе кухни подшаманю, надо тебя откармливать, пока просвечивать совсем не начал. И нет, жирным ты никогда не был, да даже просто полным. У тебя зачётная фигура, и, хотя бы поэтому, её надо поддерживать, а не подгонять под скелет. — тепло усмехнувшись, Матвиенко внимательно оглядел уже понемногу засыпающего Попова, слегка улыбнулся чужому ощутимому покою и куда более человеческому цвету кожи, поднялся с кровати и, как собирался, отправился прямиком на кухню, конечно, очень тихо прикрывая за собой массивную отделанную под дерево дверь, чтоб вдруг не потревожить лишним шумом такой важный сейчас отдых. Грамотное плавное упорядочение информации в процессе перебора продуктов и посуды наводило на мысли, что Шастуна убить мало за всё то, что он успел сотворить за такое короткое время, но это может подождать. Главное пока Арсений, его здоровье и безопасность, и это вполне реально устроить. В первую очередь нужно поискать хороший салон оптики, а любимый книжный магазин Арса, на первый взгляд совершенно необъятный, его лучший друг давно прекрасно знает и помнит. Остальное успеется позже, у них впереди масса свободного времени. Не имея объекта симпатии и в этот момент как раз находясь в отпуске, Серёжа готов максимум времени посвятить заботе о близком человеке, и сейчас очень кстати, что Арс был вынужден около года назад уйти с работы, чтобы уделять максимум времени возлюбленному, значит, теперь никто не помешает ему отдохнуть и восстановиться. Чуть позже, когда всё наладится, если он захочет, можно будет попробовать снова устроиться куда-нибудь, но об этом ещё слишком рано думать. Пока предстоит достойно пережить нынешний период, и очень хочется верить, что это удастся сделать благополучно, без новых больших стрессов и потерь, всего этого и так вышло уже слишком много. И вот, с удачной попытки разрыва неправильных больных отношений прошло чуть больше месяца. Первые пару недель Антон возникал на горизонте, выслеживал Арсения, преследовал его и всеми возможными способами уговаривал вернуться, иногда чертовски хотелось согласиться, ведь любовь пугающе часто оказывается сильнее разума и, к сожалению, не желает так быстро умирать, но хватало какой-то безумной внутренней силы воли, стойкости всякий раз отклонять столь неуместные, часто даже неприличные, предложения и поскорее скрываться из поля зрения, мало ли, что может быть на уме у брошенного ненормального озлобившегося на мир человека. После убедительной угрозы обратиться в полицию, Шастун, наконец, сдался, красочно послав "любимого" куда подальше, и просто исчез, за это все ему были бескрайне благодарны. Арс же за это время сумел буквально возродиться из пепла, как прекраснейший феникс, буквально ни на миг не расставался с любимыми книгами, вновь начал по чуть-чуть писать стихи, когда-то делал это часто, но забросил после того, как Антон прочитал одно из них, назвал его детской глупостью и приказал больше не маяться ерундой. Тогда пришлось подчиниться, но сейчас некому ставить дурацкие запреты, никто не мешает мужчине быть собой, наоборот, его в этом очень поддерживают, как и обещали. Матвиенко так и остаётся рядом, как друг и просто родной человек, с радостью реагирует на любую идею Попова, помогает её воплотить и уверен, что всё делает правильно, что это то, что давно нужно было им обоим. Теперь они оба работают, вечером встречаются дома и вместе готовят, шутят, веселятся, а потом, несколько раз за неделю, усаживаются перед выключенным телевизором и устраивают вечер поэзии, получая от всего этого ни с чем не сравнимое удовольствие. Они по-настоящему счастливы в уже общем доме, насквозь пропитанном каким-то новым уютом, ароматами вкусной оригинальной домашней еды, а не всякой покупной дряни быстрого приготовления, как было долгое время до этого, и Серёжа уже точно решил для самого себя, что все последующие парни его лучшего друга теперь будут проходить самый жёсткий кастинг, чтобы снова не попался какой-нибудь абьюзивный идиот. Последние две недели глубокие и вновь более светлые, более живые голубые глаза так сияют безумным живым огнём, а с мягких тонких губ не сходит такая восхитительная улыбка, часто сменяясь фантастическим звонким смехом, которым невозможно не заслушаться и не залюбоваться, что созерцать это восхитительное зрелище хотелось бы вечно, всегда знать и понимать, что этот вечный большой ребёнок счастлив и спокоен, что он уже совсем скоро окончательно справится с этой глупой нездоровой любовью и никогда больше не попадёт в такой страшный капкан, и ради этого можно сделать что угодно. И Матвиенко, как настоящий близкий друг, сделает всё возможное и невозможное, в этом не приходится сомневаться.