To my dear...

Ослепительное сентябрьское солнце прогревает асфальт большого университетского парка, где уже собираются студенты на занятие по физкультуре, а в воздухе — запах ещё только-только наступившей осени и разноголосый шум болтающих по кучкам парней и девушек из двух групп второго курса, которые замолкают, стоит только появиться преподавателю. Тот привычно отмечает посещаемость и окидывает взглядом группы, в одной из которых замечает пополнение. — Новенький? — уточняет он, щёлкая ручкой и указывая ей на новичка. — Да, — отвечает неприметный парнишка в большой не по размеру футболке, в шортах и с повязкой на голове. — Чхве Бомгю. Преподаватель кивает, приписывая его в общий список и отмечая, а затем начинает занятие. Студенты, как обычно, бегают и разминаются, а затем выполняют круговую силовую тренировку, к тяжкой нагрузке которой Бомгю, честно признаться, не был готов в первое же занятие, отчего к концу пары напоминает выжатый лимон. — Ты в порядке? — спрашивает Ёнджун — друг и одногруппник Бомгю, с которым он был знаком ещё до того, как перевёлся из другого университета после первого курса. — Выглядишь не очень. — Потому что и есть не очень, — вздыхает Бомгю, окидывая взглядом студентов из другой группы вокруг, не успев ещё разглядеть всех. — Не переживай, привыкнешь, — улыбается Ёнджун, хлопая друга по плечу, а тот только тихо и отчаянно стонет в ответ, еле переставляя ноги и отставая на несколько шагов. А потом взгляд его неожиданно цепляется за высокого спортивного парня прямо у него на пути, и пока Бомгю с открытым ртом разглядывает его мощную фигуру и очертания мышц, проглядывающих сквозь ткань прилипшей к телу футболки, тот опускает бутылку с водой, из которой пил, и поворачивается. Бомгю же, засмотревшись, запинается и падает прямо парню под ноги, смачно проезжаясь по асфальту коленом и ладонями. Замечательно. Прекрасно. Феерично. Просто десять из десяти. — Ох, не сильно ушибся? — слышит Бомгю откуда-то сверху и, подняв голову, видит того самого высокого красавчика, который наклоняется к нему и протягивает руку. — Жить буду, надеюсь, — отвечает Бомгю, хватаясь за руку, и его тут же одним поразительно лёгким движением поднимают наверх. В голове проносится мысль о том, что парень, должно быть, действительно какой-то спортсмен. — О, да ты себе всё расшиб, — грустно тянет он. — Ерунда, — отмахивается Бомгю, но в ответ качают головой. — Замри-ка на минутку, — говорит парень. И Бомгю даже ответить ничего не успевает, как тот садится перед ним на корточки и споласкивает кровоточащую рану на его колене своей водой из бутылки. — Руки давай, — говорит он, закончив и встав обратно на ноги, а Бомгю тихо отнекивается, блея, как барашек, и хлопая пушистыми ресницами. — Давай-давай, их тоже промыть надо, асфальт же грязный, ну, — настаивает парень, беря одну ладонь Бомгю в свою и промывая её водой. — Ох, да, прости… Меня Субин зовут. Я из группы социальной работы, мы с одного факультета. — Угу, — кивает в ответ Бомгю, всё ещё в полнейшем шоке глядя на однокурсника, промывающего уже вторую его руку, и поджимает губы, слегка краснея. — Спасибо. — Пожалуйста, — отвечает Субин, закончив с его руками. — Впредь будь осторожнее, ладно? — Ладно, — кивает Бомгю, встряхивая длинными, слегка растрёпанными волосами, забранными повязкой, и уже Субин на секунду задерживает взгляд на парне, в чьих локонах с таким удовольствием резвится ветер. Он улыбается и коротко машет Бомгю ладонью, разворачиваясь и шустро шагая из парка уверенной походкой, а неподалёку слышится заливистый смех Ёнджуна. — Ты точно непризнанный мастер конфузов, — смеётся он, когда Бомгю наконец догоняет его и они снова идут вместе. — Я никогда в этом не сомневался, — издаёт нервный смешок тот. — Хён, а что это за парень такой? — Субин-то? — уточняет Ёнджун, и Бомгю кивает. — Ну… Вообще, он — капитан сборной университета по волейболу и, по совместительству, краш всего нашего факультета и ещё где-то четверти всего универа. Глаза Бомгю так и норовят выпасть из орбит — он ни разу в жизни столько не удивлялся всего за один день. — Попадос, — только и может вымолвить он.

***

Субин оказывается действительно популярным и очень талантливым парнем. В волейбольной команде он стал капитаном не просто так: мало того, что он играл лучше некоторых бывалых игроков, так ещё и обладал невиданной волей, харизмой, ответственностью и заботой ко всем окружающим, бонусом проявляя отличные лидерские задатки. И смена капитана, выпускающегося с четвёртого курса, прошла единогласно — так Субин, не закончив до конца даже первый год обучения, встал у руля целой сборной университета. Кстати, у Бомгю с ним оказались общие пары ещё по двум предметам, кроме физкультуры — по высшей математике и по английскому, оба из которых он терпеть не может. Но готов заниматься по ним хоть в двойном размере, зная, что на занятиях будет Субин. Особенно, если учесть, что в английском он просто невыносимо хорош. Бомгю хватило единственной, самой первой пары в одном с ним кабинете, чтобы произошёл взрыв. Субин сидел буквально у Бомгю за спиной, на следующем ряду, что чуть выше, и немного слева от него — и это уже заставляло его сильно нервничать. Однако когда он впервые заговорил на английском — Бомгю богу душу отдал и больше не смог вернуть, как ни пытался. Потому что английский Субина просто идеальный, а его голос на этом языке звучит так горячо, что Бомгю прямо посреди пары готов беспрекословно встать перед ним под партой на колени, если только он попросит его об этом по-английски. И с того дня каждый раз, когда Субин отвечает на вопрос, разговаривает с преподавателем, что-то читает или рассказывает — Бомгю не на шутку передёргивает, и он ведёт непрекращающуюся войну с собственной фантазией, подкидывающей яркие образы, где Субин шепчет ему непристойности на этом, будь он неладен, английском языке. Нет, не сказать, конечно, что Бомгю его совсем не понимает… Ему просто совершенно не даётся ни грамматика, ни лексика, и максимум, на что он способен — это прочитать текст и уловить его общую, расплывчатую суть да понять отдельные слова и фразы, запомнившиеся когда-то совершенно случайно. Ведь всё это для него, по большей части, и не важно совсем, потому что Бомгю — дизайнер, которому вряд ли понадобится в будущем так много сложного английского, на паре по которому он предпочитает лишний разок набросать какой-нибудь новый эскиз в своём старом потрёпанном скетчбуке. Вдохновение настигает его везде, даже на самых скучных и ненавистных занятиях, и, конечно, главная фигура среди всех его скетчей — это Субин. Всего за пару месяцев он успевает накидать около полутора десятков небольших набросков с ним, некоторые из которых превращаются в полноценные работы. Так, например, в его скетчбуке Субин есть и сидящий за партой на математике со скучающим видом, и смеющийся, сидя на траве в парке на физкультуре, и напряжённый в самом разгаре матча по волейболу в боевой готовности отбивать летящий на него мяч… И даже обнажёнка. Потому что если на английском Бомгю упорно борется с самим собой — дома он позволяет себе всё, что душе угодно, и под особо сильными впечатлениями от Субина рисует его то без верха, то вовсе без одежды… Пару раз призрачно обозначив где-то рядом себя. И получается у Бомгю действительно прекрасно, но его склонность к самокритике и продохнуть не даёт — поэтому то, что на самом деле разумно было бы назвать шедеврами графики, он называет обыкновенным «карандаш расписывал». Да и себя он видит, в общем-то, самым обыкновенным. Он простой дизайнер — такой же, как и Ёнджун и вся их группа. У него совершенно обычный образ жизни, в котором мало интересного, и совершенно обычная внешность, за исключением, разве что, длинных волос почти до плеч, которые чаще всего находятся в лёгком творческом беспорядке. Только вот, как известно, нет ничего более уникального, чем что-то самое простое и самое обыкновенное. В этом сполна убедился Субин. Потому что он этого чудика, что однажды буквально свалился ему под ноги, запоминает сразу. У Бомгю взгляд особенный, задумчиво-мечтательный всегда, смеётся он часто и очень громко и заразительно, а лёгкая небрежность в виде непослушных длинных прядей и рубашек на два размера больше, которые он почти никогда не заправляет, кажется Субину очаровательной и подкупает непозволительно сильно. Он иногда видит его на физкультуре и математике, периодически сталкиваясь с ним взглядом (который Бомгю тут же отводит в сторону), а на английском он и вовсе всегда в его поле зрения — и Субин, бывает, замечает даже то, как Бомгю реагирует на его голос. Сначала, правда, он не придавал этому значения, но уже к концу сентября убедился точно. А потом он начинает видеть Бомгю на своих играх, когда команда их университета соревнуется с другими. Он всегда забивается куда-то в угол, откуда его не видно из-за поклонниц, пускающих слюни на игроков (особенно — на капитана), и становится похожим на дворового воробушка, съёжившегося на ветке. Но за игрой Бомгю следит мало, поглядывая на поле лишь украдкой, и не отрывает глаз от Субина, каждый раз желая раствориться в воздухе от его взгляда ответного, который плавит его, как солнце — мартовский снег. И из всей этой толпы поклонниц (и даже поклонников), несмотря на их активность и яркость, Субин, как ни парадоксально, замечает только одного — того, что сидит дальше всех, кутаясь в свою очередную огромную рубашку. Потому что он так и лучится теплом и светом.

***

Ноябрь мало радует своей погодой, подсовывая неприятные сюрпризы в виде ледяных дождей, размывающих и без того страшную грязь на дорогах, а небо хмурится хуже, чем заваливший сессию студент. И последнее, чего хочется в такую погоду — сидеть на нудной математике, поэтому Бомгю, поморщившись, разворачивается, махая Ёнджуну рукой в жесте «Иди без меня», и меняет пункт назначения с учебной аудитории на привузовское кафе. Зайдя в тёплое помещение, наполненное вкусными запахами, парень безмятежно улыбается и шагает к стойке бариста, заказывая себе любимый флэт-уайт. К нему он покупает медовик, а затем движется в зал, с грустью замечая, что свободных мест нет. Но когда он потерянно оглядывается в призрачной надежде, медленно идя меж столов, слышит слишком знакомый голос. — Бомгю! — окликает его Субин, заставляя обернуться с неловкой улыбкой. — Можешь со мной сесть, если хочешь. — Да… Спасибо, — блеет Бомгю, сглатывая ком в горле и садясь за небольшой столик около окна, и покрывается мурашками, столкнувшись взглядом с Субином. Минутку, что здесь во время пары по математике делает тот, у кого по ней твёрдая и уверенная четвёрка? — Тоже нет настроения слушать про выборки и дисперсию, да? — с улыбкой спрашивает Субин, отпивая крепкий чёрный кофе без сахара. «Он ещё и телепат. Отлично», — проносится в голове у Бомгю. — Да уж, и без того серости хватает, — отвечает он, кивая на окно и намекая на погоду. Субин тихо смеётся. У Бомгю горят уши. — Никогда не встречал ещё людей, которые любят флэт-уайт, — замечает Субин, глядя на кофе однокурсника, и снова думает о том, что Бомгю совершенно не такой, как остальные. — Забавно, но я тоже, — отвечает тот, слегка улыбаясь и отправляя в рот кусочек медовика, а потом удивляется следом. — Подожди, а ты вот так вот спокойно пьёшь чёрный кофе без всего? — И без молока, и без сахара, и без десертов, да, — кивает Субин, делая крупный глоток. — Терминатор, — поражается Бомгю, шокированно выпучив глаза. — Сладкоежка, — беззлобно усмехается Субин. — Есть этот тортик — всё равно, что подписывать приговор своему уровню сахара и молиться, чтобы ничего не слиплось. Оба тихо смеются, а у Бомгю внутри что-то сильно сжимается. Погода не радует совсем, но прямо тут, прямо сейчас для него нет никакого мерзкого ноября. Есть только Субин, с которым говорить чертовски интересно, хотя и немного неловко, любимый кофе и минус целая пара чудовищной математики. Лучше и не придумаешь.

***

Становится уже приятной привычкой периодически прогуливать математику с Субином за чашкой кофе. Он всё так и пьёт свой крепкий и чёрный без сахара, каждый раз успевая занять стол у окна до наплыва студентов в большой перерыв, а Бомгю каждый раз садится к нему, даже не глядя на всё же свободные иногда столики вокруг. В таких встречах проходит и ноябрь, и полный уюта и новогодней атмосферы декабрь, уступая место нервному январю со страшным монстром под названием «сессия». Бомгю кое-как сдаёт зачёт по математике, получая своё заветное «удовлетворительно» и убегая в закат с радостным возгласом. Но когда близится экзамен по английскому языку, нервов становится меньше с каждым днём, а на сам экзамен Бомгю идёт уже в край побитым, прекрасно зная свои способности и необходимый для сдачи уровень, которые, увы, не соотносятся. Накидав половину галочек в тесте наугад, он с понурой головой сидит над открытым заданием, в котором нужно развёрнуто ответить на несколько вопросов по заданной теме, и не знает, плакать ему или обречённо скатиться под парту, чтобы никто и никогда его больше не нашёл. Даже Ёнджун, сидящий буквально в полуметре и более-менее понимающий английский, с сожалением пожимает плечами: даже он без понятия, как помочь другу. Но то, что происходит дальше, Бомгю вот ну никак не может объяснить. Потому что его уныло опущенного плеча неожиданно мягко касаются чьи-то пальцы, и когда он оборачивается, параллельно осознавая, что с той стороны, вообще-то, сидит Субин, видит перед собой исписанный листок, который он ему протягивает, подмигивая. У Бомгю на несколько мгновений темнеет и плывёт в глазах, но он торопится забрать листок, пока не увидел преподаватель, и краснеет, кажется, с головы до пяток, когда видит написанный буквально на каждый свой вопрос полный ответ. Он не понимает, что Субин вообще такое, потому что он написал ему не только ответы на вопросы по теме, но и несколько слов об ошибках в тесте, одну из страниц которого, лежащую сверху, он со своего места мог видеть вместе с открытыми заданиями.

...Прости, остальной тест не увидел, сверху лежала только эта страница.

«Пресвятые англичане! — мысленно восклицает Бомгю. — Он, чёрт побери, ещё извиняется! Кто он такой? Я вообще в реальности сейчас или как?» Подумав и решив, что правильнее, скорее всего, «или как», Бомгю всё же исправляет свои ошибки и, окрылённо-воодушевлённый, пишет открытую часть. В процессе, правда, отвлекается на несколько секунд, чтобы взглядом проводить уходящего Субина, написавшего экзамен быстрее всех, и поймать его мимолётную лёгкую улыбку, от которой хочется снова скатиться под парту, но на этот раз — чтобы пищать куда-то в пол ультразвуком. Как выясняется через неделю, экзамен Бомгю всё же сдал. И даже не на три. А когда до него медленно доходит, что он получил аж четыре, то башню сносит просто невероятно. Он громко и радостно кричит, смеясь и забавно подпрыгивая, чем веселит остальных студентов, собравшихся около доски со списками. Чуть поодаль стоит и Субин, тоже смеясь. Бомгю замечает его и перестаёт прыгать и шуметь, смущаясь. — Субин… — сходу запинается он, подойдя к однокурснику, и неловко переминается с ноги на ногу. — М? — улыбается тот. — Субин, я… Хотел сказать… Спасибо, — улыбается Бомгю, теребя длинные рукава рубашки, в размерах которой снова утопает, а щёки слегка розовеют. — Без тебя я бы завалил. «А я был бы не против завалить тебя», — проносится в голове у Субина, но он моментально откидывает эту мысль ударом с разворота, заставляя отлететь куда подальше. — Пожалуйста, — улыбается он, не в силах спокойно смотреть на очарование Бомгю, который выглядит особенно умилительно, когда смущается. — Рад, что ты сдал. — Даже лучше, чем Ёнджун, — смеётся Бомгю. — Хотя он всегда понимал в английском больше меня… Теперь с чистой совестью стебать буду уже я его, а не он меня. Так что… Ну… Ещё раз большое тебе спасибо, — улыбается парень, неловко поправляя непослушные волосы. — Ещё раз пожалуйста, — отвечает Субин, подмечая, что даже малость растрёпанные волосы Бомгю придают ему только больше шарма.

***

Незаметно приближается канун дня всех влюблённых. Студенты бегают с идеями — кто коробку общую поставить предлагает, куда бы складывали все валентинки, а потом разбирали, кто предлагает каждому сделать валентинку кому-то из группы, кто коллективную сочиняет… А Бомгю только с волнением глядит на Субина, что поднимается куда-то чуть поодаль по лестнице, и в поте лица напряжённо думает, что такого ему подарить и смастерить, чтобы понравилось. После учёбы он забегает в магазин, вспомнив, что единственная сладость, которую любит Субин — горький шоколад. Причём, самый горький — с 90-процентным и больше содержанием какао, а лучше всего — ещё и с миндалём: он об этом сам как-то сказал в одну из прогулянных пар по математике, пока они пили кофе, а Бомгю это в память врезалось. Но, как назло, ни одной более-менее подходящей он в магазине не находит, а потому покупает несколько самых горьких плиток из всех имеющихся с пакетиком миндаля в придачу и на всех парах бежит домой. Там он оккупирует кухню и растапливает шоколад на водяной бане, а потом добавляет туда разделённый на половинки миндаль, перемешивает и заливает в одну большую форму, аккуратно рисуя сверху обыкновенную для плиток решётку и посыпая снова миндалём, но уже измельчённым в крошку. Он всё ещё чертовски волнуется и дрожащими руками отправляет шоколад застывать в холодильник, а потом уходит в комнату и копается среди своих завалов в канцелярских ящиках. Там он находит более-менее презентабельный лист картона приятного бежевого цвета, довольно улыбаясь находке, и старательно вырезает из него открытку-сердечко. Он долго подрезает его, поправляет и роется в листах цветной бумаги и стикерах, желая довести до идеала, но не находит ничего достойного. И когда ему уже хочется совсем опустить руки, на глаза неожиданно попадается собственный скетчбук. Он жадно хватает его и принимается листать на самые недавние из изрисованных страниц, а после вырывает одну из них, находя наконец подходящую и радуясь своей гениальной идее. Поверх одного из маленьких портретных набросков Субина, того, что был нарисован в полупрофиль на одной из пар по математике, Бомгю прикладывает сердечко и обрисовывает по контуру, а потом вырезает аккуратно и приклеивает на открытку. Получается чертовски эстетично и красиво, и он хлопает в ладоши, попискивая от радости. Остаётся последняя часть работы — текст. Подумав с минуту, Бомгю гуглит в интернете, как пишутся английские письма, и заимствует одну из идей: на лицевой стороне, поверх пустой части рисунка, он каллиграфическим почерком выводит: «To my dear…» И останавливается. — Моему дорогому… — шепчет он себе под нос, тут же покрываясь румянцем. — Боже… Он начинает жалеть об этой идее, понимая, что получится очень сентиментально и откровенно, но пути назад нет, а потому Бомгю сгребает все остатки самообладания в кулак и продолжает, дописывая: «To my dear Soobin»… А потом открывает сердечко и пишет признания уже на внутренней стороне, спуская тормоза и выводя каллиграфией все свои мысли в надежде, что Субин всё же не узнает его по почерку, потому что тот наверняка его запомнил. Закончив, он откладывает ручку и боится перечитывать то, что написал. Он глядит на текст урывками, понимая, что это действительно очень откровенно, а местами — даже слишком… Но, зажмурившись и тряхнув головой, словно это поможет ему выбросить оттуда все мысли, Бомгю закрывает законченную валентинку, помещает меж страниц скетчбука и убирает в сумку. Туда же утром отправляется и застывший, превосходно выглядящий шоколад, который Бомгю заворачивает в плёнку и перевязывает тонкой неброской ленточкой. Только вот вся подготовка по уровню волнительности меркнет на фоне осознания того, что ему придётся как-то незаметно подкинуть всё это Субину. И совместных пар у них в этот день нет, что сильно усложняет и без того нелёгкую задачу. Бомгю в очередной раз уже думает о том, а не бросить ли ему всю эту идею с подарком… Как вдруг слышит краем уха от двух старшекурсников в коридоре, что после третьей пары у них, у вузовской команды, тренировка по волейболу в спортзале на соседнем факультете. В голове у Бомгю, как кусочки пазла, сходятся все мысли, и после третьей пары он, снова сильно переживая, летит следом за волейболистами. Конечно, он выжидает достаточно долго, чтобы ни с кем не столкнуться, и когда прокрадывается в раздевалку — в ней уже никого не остаётся. Все волейболисты на поле, откуда слышится шум находящейся в самом разгаре игры, а их вещи коротают время в раздевалке. Пробежавшись по ним взглядом, Бомгю замечает знакомую сумку и висящую на крючке над ней рубашку, которую уже не раз видел на Субине. Он подбегает к ней, бесшумно расстёгивая молнию (потому что всё ещё боится, что кто-то может его засечь), открывает свой рюкзак и достаёт оттуда шоколад, сразу перекладывая его в чужую сумку, и свой вездесущий потрёпанный скетчбук, который таскает с собой буквально всегда и всюду и в который для надёжности убрал валентинку, чтобы та не помялась. Достав её, он откладывает в сторону старенький альбом и кладёт открытку к шоколаду, аккуратно подсовывая её под ленточку. Правда, взгляд безумно сильно смущают несколько сердечек, лежащих чуть дальше на дне сумки. Все они выглядят ярко и пафосно — сразу видно, что девчонки, поймавшие краш на капитана команды и тоже решившие задарить его своей любовью сегодня, постарались на отлично. Только вот валентинка Бомгю на их фоне выглядит слишком уж простенькой и неказистой… Вздохнув и застегнув сумку Субина, чтобы не видеть своего картонно-бумажного разочарования, парень поджимает губы и принимается измерять шагами раздевалку, максимально сильно теперь сомневаясь в своей идее — и с чего он только вообще взял, что Субину нужна валентинка от парня? Господи, да Бомгю ведь даже не знает, по девушкам он или… — Чёрт, — ругается он, утыкаясь лбом в стену рядом с дверью. — Я полный кретин… Но едва он успевает договорить, как дальше по коридору, со стороны зала, слышатся оживлённные голоса, и Бомгю понимает: игра закончилась. А это значит, что сюда, скорее всего, с минуты на минуту вернутся волейболисты. Бомгю в панике бросается к своему рюкзаку, оставленному рядом с сумкой Субина, и поспешно хватает его, тут же пускаясь в бегство… Но даже не замечает, как задевает свой скетчбук и тот падает в щель между скамейкой и стеной. И только выбежав из раздевалки и уже выйдя на улицу, парень резко понимает, что чего-то не хватает — вес у рюкзака не тот. Доходит до него не сразу, но как только Бомгю понимает, что именно он оставил в том помещении, где находится сейчас Субин — по всему телу тут же бегут мурашки. Бомгю спешит обратно на факультет, встречая у входа и внутри здания других волейболистов, что торопятся домой, и спрашивает, все ли ушли или же кто-то остался. Какой-то парень, которого спрашивал Бомгю, думает пару секунд и отвечает, что никого уже нет, и тот, поблагодарив, спокойно шагает в раздевалку. А зайдя внутрь, с облегчением выдыхает, увидев свой скетчбук, лежащий на скамейке. И он уже собирается схватить его и бежать отсюда, как взгляд вдруг цепляется за какое-то пятно сбоку — повернувшись, Бомгю замечает всё ту же сумку, и по спине пробегает колючий холодок. Он распахивает глаза от паники, но едва успевает подумать о том, чтобы слинять как можно быстрее — как на его плечи мягко опускаются чьи-то крепкие руки, а до ушей доносится тихий шёпот узнаваемого голоса: — Ты забыл свой скетчбук, sweetie. Чёрт бы его побрал… Английский. И хотя Бомгю отчаянно сейчас надеется, что Субин его хотя бы не открыл — он ошибается, потому что: — Чертовски реалистично рисуешь. Настоящий талант. Бомгю оборачивается, краснея, как помидор, за собственные откровенные рисунки в скетчбуке, а когда взглядом упирается в Субина, то хочет сгореть и рыссыпаться пеплом ему под ноги прямо здесь и сейчас. Потому что он стоит перед ним ещё малость разгорячённый и с румянцем после тренировки, а с влажных волос по голому торсу стекают капли воды, ускользая под полотенце на бёдрах — парень только что из душа и так вовремя закончил с ним, услышав, как к раздевалке бежит Бомгю. Да, Субин ждал, пока он вернётся. Потому что когда он после тренировки открыл сумку и увидел большую шоколадку с валентинкой, на которой был так чертовски красиво нарисован он сам — мысль о Бомгю сама невольно вспыхнула в голове. Он читал откровенное признание, где-то даже переходящее грань простой симпатии и в принципе грань приличия, и с каждой строчкой становился всё увереннее в своей догадке, учитывая, что от парней ему валентинок ещё ни разу не приходило. А когда он случайно уронил за скамейку свои наручные часы, которые снял перед тренировкой, то достал вместе с ними и скетчбук, с которым всё окончательно встало на свои места. И хотя большая часть рисунков была не очень детальной — почти на всех последних был Субин, и где-то можно было даже понять, в какой день и на какой паре он был нарисован… Но вот с чего был в шоке даже он сам — так это с набросков, на которых он был без одежды, а на трёх из них и вовсе призрачно угадывался рядом с парнем и силуэт Бомгю. — Прости… — шепчет Бомгю, стараясь не смотреть на чертовски горячее спортивное тело перед собой, потому что ему и без того уже поплохело, а подобными темпами он рискует словить не только какой-нибудь приступ сердечный, но и нехилый такой стояк. — За что? — наклоняет голову в сторону Субин, рассматривая эмоции на лице Бомгю. — За… За всё то, — кивает он на скетчбук и сумку. — Я не хотел, чтобы так вышло, я… — А чего бы ты хотел? — в лоб спрашивает Субин, прижимая парня к стене и бессовестно глядя прямо в глаза. — Я… — запинается Бомгю, не в силах ничего сказать и тупо пялясь на Субина в ответ, пока сердце в груди отбивает сумасшедший ритм. — Давай же, — понижает голос Субин, заставляя Бомгю мелко задрожать. — Tell me what you want, honey. Бомгю давится воздухом, пока все внутренности скручивает узлом, и мысленно посылает чёртовому скетчбуку проклятия, смешанные одновременно с огромными благодарностями. — Т… Тебя, — выдавливает Бомгю, пока ноги невыносимо подкашиваются, норовя вот-вот лишить его должной опоры… Но упасть ему не удаётся: Субин, выдохнув с довольной ухмылкой и устроив руки на чужой талии, впечатывается в его губы своими и утягивает в торопливый, горячий поцелуй, от которого Бомгю становится невыносимо жарко. Он с энтузиазмом отвечает, и оба жадно сминают губы друг друга, пока Бомгю не стонет тихо и коротко, отчего Субина (не)много передёргивает. Он отстраняется, в пару шагов подлетает к двери, захлопнув её до конца и закрыв на защёлку, и возвращается к Бомгю. — Кажется, у кого-то очень интересный кинк, am I right? — спрашивает Субин с лёгкой улыбкой. — Ты незаконный! — обречённо стонет Бомгю, помахав ручкой трезвому рассудку, который попросту не может спокойно существовать рядом с Субином, говорящим на английском. И всё, что ему остаётся — это прильнуть с поцелуями первым, ведь, как известно, лучшая защита — это нападение. Только вот в случае с Субином это, увы, не работает. Потому что он перехватывает инициативу, задавая свой ритм и пуская в дело язык, а руки скользят с талии к шее и снова опускаются вниз, одну за другой расстёгивая пуговицы на свободной рубашке. Она снова не заправлена, и Субин срывает её быстро, убирая в сторону, а Бомгю тихо стонет, пока чужие руки всей ладонью изучают его дрожащее от возбуждения и переизбытка эмоций тело. — You're wonderful, — шепчет Субин, а Бомгю дышит ещё чаще. Следом он стягивает с него брюки и бельё, заставляя смутиться, но тут же исправляется, шепча: — Don't be shy, you're so perfect. Бомгю не отвечает, срывая с бёдер Субина его полотенце, но целует с ещё большей страстью, уже едва не седлая его прямо на тесной скамейке. — Чёрт, — неожиданно ругается Субин, сжимая бёдра Бомгю. — У нас нет смазки и презервативов. Если хочешь, можем просто… — Есть, — перебивает Бомгю, тяжело дыша и кивая на свой рюкзак, из которого уже три дня никак не может вытащить купленную для себя новенькую смазку с лёгким ароматом манго. — В боковом кармане. — Oh, what a naughty boy, — тянет Субин, доставая смазку и не без удовольствия наблюдая, как Бомгю, ловящий кинк на его английский, закусывает губу и глухо мычит в ответ на его слова. Выдавив немного смазки на пальцы и согрев её, Субин принимается растягивать Бомгю, стонущего от каждого движения внутри, и ему одновременно страшно и до дрожи интересно узнать, на что способен его голос, если он так реагирует на одни только пальцы. — Я… Я готов, — шепчет Бомгю через несколько мучительно долгих минут. — Войди, пожалуйста… — умоляюще смотрит он на Субина, который только издевательски улыбается в ответ, приставив головку ко входу, но не двигаясь. — Say it in English, — жёстким тоном приказывает он, отчего у Бомгю член возбуждённо дёргается. — F… Fuck me, please, — хнычет Бомгю, изнывая от возбуждения и неконтролируемого желания. И Субин наконец сдаётся ему, начиная двигаться. Он входит аккуратно, не забывая об осторожности, но когда Бомгю привыкает и снова умоляюще стонет — постепенно увеличивает темп. В тесной раздевалке, наполненной развязными звуками стонов, вздохов и шлепков двух тел друг об друга, становится всё жарче. Оба покрываются испариной, но не перестают касаться друг друга. Бомгю обнимает Субина за шею, зарываясь в слегка влажные волосы и периодически опускаясь пальцами на напряжённые мышцы рук, а он не устаёт мягко оглаживать живот и грудь Бомгю, оставляя фантомные ощущения губ после поцелуев по всему его телу и продолжая нашёптывать ему на английском комплименты вперемешку с пошлостями. Однако когда градус в комнате приближается к максимуму, воздух превращается в невыносимо сухой и раскалённый, а касания становятся совсем отчаянными — оба едва ли остаются в состоянии себя контролировать. Бомгю стонет задушенно и рвано, желая дорваться наконец до близкой разрядки, а Субин, который тоже уже на пределе и с ума сходит от стонов Бомгю, из последних сил резко и хаотично вытрахивает из него остатки сознания, пока тот не кончает шумно и со звонким вскриком. А следом, не забыв из него выйти, кончает прямо на пол Субин, устало заваливаясь на скамейку и расфокусированным взглядом изучая потолок. — Ты в порядке? — интересуется он у Бомгю через пару минут, более-менее восстановив дыхание. — В полном, — устало, но довольно отзывается тот, приподнимая голову и глядя на Субина. — Если честно… Знал бы, что тебе понравятся мои рисунки и что тебя с них так унесёт, — давно бы уже оставил скетчбук где-нибудь на самом видном месте или подкинул его тебе. — Не рисунки, — вздыхает Субин с улыбкой. — Они, конечно, хороши, но мне всё-таки нравишься ты. Бомгю смеётся смущённо, пока Субин с нежностью гладит его ноги, и понимает, что всё, пожалуй, могло быть намного проще. Хотя… Как знать, как знать. Прошлое всё равно не изменишь. А вот в будущем, причём, довольно недалёком, Бомгю уже сам сдаст на твёрдую четвёрку следующий зачёт по английскому, из-за чего ему придётся тренировать навык игнора на бесчисленных вопросах Ёнджуна и уходить от ответа, потому что о том, кто, как и при каких обстоятельствах пополнял его словарный запас и совершенстовал произношение, он, пожалуй, тактично умолчит. Потому что таким способом он точно ни с кем делиться не собирается.