Я горжусь тобой

Марк устает. Ему по-хорошему надо бы сейчас спать, чтобы хотя бы на какое-то время отключиться. Его слишком захватывают мысли и эмоции, отчего он чувствует себя сгустком нервов. Вот только заснуть не получается: даже если прикрыть веки, то у него голова все равно не пустеет, продолжает работать, отчего виски сдавливает чечеткой пульса. Поэтому Марк смотрит на Женю, который, оперевшись на спинку своей кровати, делает пометки в блокноте. Его пальцы сжимают карандаш, выводят штрихи на бумаге и непонятно что изображают: то ли тот в очередной раз расписывает программу, то ли делает задание из универа. Лицо у него в такие моменты одинаково сосредоточенное, поэтому Марк выбирает простой вариант: садится, пару минут наблюдает за движениями чужих рук и перебирается к Жене. Тот поворачивается, вздергивая бровь, когда чувствует прикосновение к запястью. Чувство теплой благодарности растекается в груди Марка от того, что ему не задают глупого вопроса: «Все хорошо?», потому что он сам не уверен, как бы отреагировал (в равной степени мог как впасть в истерику, так и устроить скандал, скорее всего). Женя отбрасывает блокнот и карандаш куда-то в сторону, касается подушечкой большого пальца скулы и улыбается уголком рта. Явно что-то хочет сказать, но молчит, и Марк практически физически ощущает, как мысли тяжело ворочаются в пространстве собственной черепной коробки. Он уже набирается храбрости, чтобы спросить, но его останавливают нежным прикосновением сухих горячих губ ко лбу. Слабость мягкой волной охватывает его мышцы, и под напором крепких и сильных рук Марк укладывается на бок, устраивая голову на плече Жени. Родное ровное сердцебиение мягко откликается в душе приятным успокоением и расслаблением. Его снова целуют, только теперь куда-то в макушку, поглаживают раскрытой ладонью по спине, и от этого незаметное раньше напряжение покидает тело. — Знаю, ты устал, — шепчет Женя, и Марк вздрагивает. — Тише, тише. Отдохни. Марк жмется теснее, веки жмурит и прячет лицо в удобно подставленной шее. Ему хочется ближе, хочется по-детски спрятаться от мира и почувствовать себя защищенным. Вокруг слишком много внимания и камер, внутри слишком много ответственности и переживаний — просто слишком. Женя пахнет своим особенным запахом — после душа явно не успел (или не захотел) воспользоваться парфюмом — немного по́том, немного горькой сандаловой нотой геля для душа и еще чем-то неуловимо сладким. Марка это успокаивает: Женя — это Женя, и он рядом сейчас, держит его и позволяет наконец выдохнуть и расслабиться. Эти объятия привычны, правильны, а значит, ничего не происходит, не смотрит на него весь мир и не ждет ни его победы, ни его поражения. — Марк, — зовут его тихо, но он лишь сильнее жмется, прячется. — Марк, посмотри на меня. Прохладные кончики пальцев осторожно проходятся по линии челюсти, легко гладят под подбородком, и он с шумным выдохом приподнимается на локте, чтобы посмотреть на Женю. — Ты справляешься. У тебя все получается. Марк молчит, но взгляда не отводит, несмотря на то, что очень сильно хочется. — Я горжусь тобой, — на короткий миг Марку кажется, что воздуха не хватает и он просто задохнется сейчас. Но от улыбки Жени все же удаётся сделать новый вдох. — И тебе нужно поспать, иначе точно приляжешь на льду прикорнуть прямо во время выступления. Женя поднимается на ноги первым с другой стороны кровати, пока Марк пытается сообразить, что от него требуется. Определённо, нужно поспать, да, потому что его личные резервы практически на нуле и ему на самом деле нужны силы. Тем временем Женя открывает окно, поправляет простынь, взбивает подушку, встряхивает одеяло и вновь возвращается к Марку, присаживаясь перед ним на корточки. — Совсем хреново, да? — Я… — «Подсдох сынок», — дразнится он и так задорно улыбается, что Марк подвисает, любуясь им. — Ну-ка, иди сюда. Женя тянет его к себе, заставляет встать и тут же ловит, когда понимает, что Марк стоять отказывается. — Я бы принес тебе еды, но ты ж меня не отпустишь, да? Марк оплетает его руками и даже пытается ногами бедра обхватить, чтобы повиснуть на Жене, как символ этой олимпиады — панда, и неразборчиво согласно мычит. — У меня есть заначка, — заговорщически тихо говорит Женя на ухо, пуская мурашки по коже. — Милку хочешь? Марк немного отстраняется, чтобы посмотреть на своего благодетеля, у которого есть она. — Я мог бы и не спрашивать, — хихикает Женя и делает пару шагов в сторону, чтобы опустить его на постель. Это Марку не нравится, и он обиженно стонет, сворачиваясь в постели калачиком. Легкая дрожь проходит по его телу от порыва ветра из окна, и, судя по всему, Женя это замечает, потому что через несколько секунд раздается щелчок замка аккуратно захлопнутой створки. Сверху ложится одеяло, а перед носом оказывается раскрытая упаковка шоколадки, пока сам Женя присаживается на полу у кровати. Марк с наслаждением рассасывает кусочек сладости, слушает, что ему рассказывают, слов не различает, лишь наслаждается звуком родного голоса. Постепенно его сознание наконец-то начинает уплывать, а расслабленность придавливает к постели. Марк переворачивается, возится в постели, устраиваясь удобнее, ощущает еще один поцелуй в лоб и засыпает.

***

Женя качает головой и осторожно отползает к своей кровати, боясь потревожить сон Марка — тот всегда чуткий в первый час или около того. В груди что-то лопается, затапливая облегчением: слава тебе, Господи, что он заснул, ведь Женя всерьёз опасался, что не сможет. А такое вполне могло быть на фоне нервов и заполнивших голову мыслей. От колыбельной он все же не удержался, и ему интересно: понял ли Марк, что его старательно убаюкивали, или нет. Сам он думает, что, наверное, тоже надо бы укладываться, потому что с этим графиком никакого режима и остается только выживать, урывая возможность вздремнуть. Единственное, что заполняет его мысли, когда настигает сон, — чтобы Марк хорошо отдохнул и не просыпался до того момента, как зазвонит будильник.