Enigma

Если вы камень — будьте магнитом;

если вы растение — будьте мимозой;

если вы человек — будьте любовью.

Виктор Гюго. Отверженные

      − Подождите меня, - окликнул он их. – Прошу вас, пожалуйста…       Из груди потерявшего родителей страдальца вырвался мучительный крик пропитанный болью и отчаянием, эхом прокатившийся по одинокой комнате.       Тэхен вздрогнул и вынырнул из ночного кошмара.       Большая зияющая дыра, в которой сверкают тупыми фантомными оттенками: страдание, безысходность, скорбь и Бог знает что еще, вновь дает о себе знать, пожирая изнутри.       У обитого цветом бургундского вина, темного и насыщенного оттенка, словно свежая венозная кровь, бархатом дивана, в стиле Lawson, расположенном в гостиной аккурат напротив панорамного окна, открывающем вид на восходящее из-за горизонта солнце, что своими алыми лучами начало окрашивать сверкающие небоскребы района Каннамгу в яркие тона отражённого сияния, заливистой трелью разрывался телефон.              Лежа навзничь на диване, как человек не вполне еще уверенный, проснулся ли он,  или еще спит, наяву ли и в  действительности  ли все,  что  около  него  теперь совершается, или  -  продолжение  его  беспорядочных  сонных  грез, он сонно глядел в потолок, слыша входящий звонок, будто сквозь толщу мутной воды. Глаза не сразу привыкли к нехватке света. Вскоре его чувства стали яснее и отчетливее принимать свои привычные, обыденные    впечатления.              Знакомо    глянул    на него потолок, он казался обычным, повседневным, такой найдется где угодно. Некогда его выкрасили в белый, возможно – в нежно кремовый, почти бледный. Никакого орнамента не было изображено. Взгляду не попадались никакие его черты.       По прежнему лежа на спине, он слегка вращая шеей и глазами, осматривал всю остальную комнату.       Черт побери, кто может звонить в такую рань? − промелькнуло у него в мыслях.       Постепенно, туман в голове начал рассеиваться, уступая место привычному, мрачному недовольству, после пробуждения рано утром и он уже никаким образом не мог более сомневаться, что находился не в каком-нибудь царстве грез,  а  в  Каннамгу, в десятом этаже одного весьма большого небоскреба, в своей собственной квартире.         Он со вздохом поднял трубку. Бросая взгляд на матовую поверхность экрана, напряженно морща прямой, гладкий лоб, сощурив глаза, пытаясь согнать  мутную сонную пелену.  На дисплее высветился знакомый номер.       − Слушаю.       − Доброе утро, Тэхен, - раздался хриплый мужской голос на другом  конце провода.       Тэхен, пытаясь упорядочить разбегающиеся ото сна мысли, сполз с дивана, садясь на холодный паркетный пол, изготовленный из древесины грабового дерева, и бросил взгляд на циферблат настенных часов. 4:37 утра.       Он проспал около трех часов и чувствовал себя еле живым от накатившей усталости, после тяжелого рабочего дня, проведенного в стенах Пятого Сектора, разведывательного управления Южной Кореи.       А действительно ли это утро можно считать добрым? – пронеслось у него в голове.       − И вам того же, - даже не пытаясь скрыть недовольство в голосе, - сонбэ-ним.              − Тэхен, я звоню потому, что ты нужен мне здесь. Срочно.              Из груди Тэхена в который раз вырвался стон.       − Сегодня воскресенье, сэр. В этот день мы…       − Я в курсе, что сегодня воскресенье, - продолжал настаивать на своем собеседник, таинственно понизив голос, в котором, если внимательно вслушаться, можно было уловить малейшие нотки вплетавшегося беспокойства. – Но ситуация не терпящая отлагательства.       Тэхен хмуро сдвинул брови. Ситуация не терпящая отлагательства? Он не помнил, чтобы эти слова когда-либо срывались с уст шефа.       − Х-хорошо, сэр. – Пребывая в растерянности, -  Постараюсь прибыть как можно быстрее.       − Поторопись. – Жестко произнесли прежде чем положить трубку.       Тэхен откинулся спиной на быльце дивана и устало взглянул на французское окно, в котором отражался он сам: в помятой, кипенно-белого цвета рубашке, с растрепанными от беспокойного сна, спутавшимися волосами, подсвеченными алыми лучами восходящего солнца, напоминали расплавленную медь, с заметными синяками под глазами, выглядя совершенно утомившимся. В чертах его лица было совершенство античной красоты: греческий лоб и нос, на кончике которого располагалась родинка, женственная бархатистость кожи, глаза, казалось, черные - так глубока была их синева, глаза. Эти прекрасные глаза под дугами бровей, точно рисованными китайской тушью, были осенены длинными черными ресницами. На щеках играл нежный румянец, по цвету гармонировавший со светлой кожей. Непередаваемое благородство было запечатлено на коротком, округлом подбородке. Изредка сверкавшая, в моменты радости, улыбка блуждала на коралловых губах, особенно ярких из-за белизны зубов. У него были руки аристократа, руки изящные, одно движение которых заставляет мужчин повиноваться, а женщины любят их целовать. Тэхен был строен, среднего роста. Взглянув на его ноги, можно было счесть его за переодетую девушку, тем более что строение бедер у него было женоподобное.       Он безучастно смотрел в него, как смотрит человек, погруженный в глубокое размышление.        Так оно и было: Тэхен вспоминал итоги предыдущего дня – вспоминал все события, которые могли предшествовать странному поведению звонившего несколькими минутами ранее, собеседника.       Ким Тэхен, видел бы тебя сейчас Чимин! Ужаснувшись твоему внешнему виду, он бы выдал, что-то по типу:  «Тэхен-а, тебе бы не помешало, проведя денек – другой, как следует отдохнуть на песчаном берегу пляжа Хэундэ, гуляя по парку, любуясь красивыми скалистыми пейзажами,  поучаствовать в культурных мероприятиях и различных фестивалях. Ведь скоро, в Пусане будет проходить Международный кинофестиваль.  А этого нельзя пропустить!»       Ким усмехнулся возникшему перед глазами красочному видению друга.       Да. Пожалуй, именно так он бы и сказал.       Тихо застонав от усталости, с большой неохотой поднимаясь с пола, Ким принял вертикальное положение. Уставившись немигающим, будто загипнотизированным взглядом, на высокие небоскребы и видневшиеся старые кварталы внутри района, медленно переводя взгляд с одного здания на другое, как бы фотографируя их глазами, он целиком ушел в глубокие  размышления, терзаемый смутным чувством тревоги, что закопошилось в его душе после слов командира.     

Глухонемой город продолжал делать вид, что спит.