тринадцать килотонн тротила и холодный недружелюбный пол

лаборатория

Феликс сидит на подоконнике и курит паршивую сигарету, смотрит в окно и потирает уставшие темные глазки. Где-то далеко, за высокими гигантами-домами, пылает закат, взрывает горизонт и пожирает невинное небо. В груди парня, кажется, тоже что-то взрывается, больно и отчетливо. Взрывается не так, как хлопушка с цветастым серпантином, который разлетается во все стороны, медленно падая на тяжелую землю; взрывается как атомная бомба с мощностью тринадцать килотонн тротила, взрывается точно так же, как "Малыш", сброшенный на Хиросиму в сорок пятом году. Феликс кидает очередной мертвый окурок в жестяную банку из под персиков и слышит хлопок входной двери. Слышит знакомый нерезкий звук, знакомый топот и видит знакомое улыбающееся лицо. Чан. Сейчас он почти такой же, каким был раньше, давным давно. Настолько давно, что Ликс уже не помнит, когда именно. Такой же улыбчивый и смешной, живой что-ли. Но это только сейчас, это не навсегда, уже завтра утром плечи парня снова осунутся, побледнеет и без того бескровное прекрасное лицо, заблестят добрые и влюбленные глаза. Он ненастоящий. Ненастоящий. Словно призрак, словно коварный герой из детской страшилки; придуманный и искусственный, склеенный из вонючей пластмассы, вырезанный маленьким швейцарским ножичком и окрашенный тусклым почти засохшим акрилом. Он не живой, его сердце давно замерзло и сжалось, превратилось в каменный клубок размером с мячик для настольного тенниса. Он не живой, его легкие давно превратились в старую ничего не впитывающую губку, в черную оборванную губку, которую можно сжать одной рукой и распылить на тысячи мелких крошек, крошек, похожих на едкий ядовитый пепел. Он не живой, его мозг напоминает кишащих белых червей, которые сначала съели все ткани внутри черепа, а теперь пожирают друг друга, извиваются, скручиваются в узлы и мерзко шелестят, как осенние листья под ногами. Он не живой. Но так мило улыбается. Чан подходит к Феликсу и стаскивает его с подоконника. Ликс скрещивает ноги на пояснице парня и прижимается к нему так крепко, обвивает худыми ручками его шею и касается алыми губами плеча. Он очень любит Чана, любит больше всего на свете, любит гладить парня по кудрявым непослушным волосам и целовать в лоб, любит держать его большую холодную ладонь и рассматривать худые пальцы, любит утыкаться лбом в его накаченную грудь и целовать жилистую шею. Он любит Чана. Он любит Чана из прошлого намного больше, чем нынешнего, любит тёплого и заботливого Чана, который проводит вместе с Феликсом практически все своё время, любит отзывчивого и доброго Чана, который помогает любому, кто нуждается в помощи, всегда поддерживает и помогает решить проблему, любит живого Чана, который всегда смеется и улыбается, любит его милые очаровательные ямочки на щеках, любит его добрые глубокие глаза и мелодичный успокаивающий голос. Он любит Чана, употребляющего наркотики, только потому, что безумно любил его в прошлом. - Я приготовил ужин, - шепчет Феликс, касаясь влажными губами похудевшей и будто посеревшей от пепла и сажи шеи парня, - ты будешь есть? - Нет, Ликси, я не голоден, но спасибо тебе за заботу. Его голос стал другим, более хриплым и металлическим, как у робота, как у машины с искусственным интеллектом, такой же неестественный и безобразный. Чан гладит парня по спине и что-то невнятно щебечет, проскальзывает сухой шершавой рукой под белую мятую футболку и продолжает пересчитывать позвонки, ребра, словно впервые имеет возможность потрогать своего хрупкого мальчика; словно забыл, какая она на ощупь, кожа настоящего человека; человека, чьим телом не управляют сомнительные химические соединения, выедающие всё на своём пути, сжигающие глаза, слизистые, проедающие желудок, печень и сердце насквозь. Он касается спины парня, будто спины младенца, мягкого, хорошенького и никем не тронутого, а Феликсу неприятно, сухие потрескавшиеся ладони Чана, словно бритва, раздирают его нежную светлую кожу, оставляя неглубокие болезненные царапины. Хён никогда не причинял своему мальчику боль намеренно, поэтому Ликс не издает ни звука, лишь крепче вжимается в плечо и медленно поверхностно дышит, пытаясь услышать сердцебиение парня и убедиться, что тот правда жив. Он ужасно любит Бан Чана, наконец целует его покусанные посиневшие губы и укладывает в кровать, ложится рядом и обнимает. Феликс не хотел бы знать Чана из прошлого, потому что тогда бы он не любил так невыносимо Чана из настоящего, не волновался бы за него так сильно, не плакал бы на подоконнике, выкуривая сигарету за сигаретой, растирая по худенькому личику солёные холодные слезы, не смотрел бы на него так жалостливо и печально, как на неизлечимо больного человека. С другой стороны, вероятно, Чан и есть неизлечимо больной. - Ликси, я так люблю тебя! - Это ты только сейча́с так говоришь, - Феликс проводит большим пальцем по впалой щеке парня и смотрит в его темные искусственные глаза, где неестественно узкий зрачок почти исчезает, превращается в невесомую полупрозрачную мошку и улетает. - Нет, ты же знаешь, я всегда буду любить тебя, - Чан утыкается в плечо парня и что-то тихо напевает. "Ты просто под кайфом" - хён запретил Феликсу говорить такие слова, запретил сомневаться в его чувствах. Он сказал, что никакая доза проклятого героина не затуманит его нестабильный разум настолько, чтобы он забыл Ликса, забыл свои неподдельные чувства к нему и клятвы, данные ему. В тот день он сказал, что и сам прекрасно знает, что неидеален, знает, что постепенно все глубже погружается в беспросветную угнетающую бездну и пообещал, что скоро бросит употреблять. И до сих пор не бросил. Наверное, будет легче, если в один день Чан просто не придёт домой и умрёт где-нибудь на улице от передозировки, Феликс так часто думает об этом, думает, что в этом случае ему будет менее больно. Но каждый раз, когда входная дверь негромко хлопает, Ликс безумно радуется, что его глупый безвольный парень ещё жив, ещё ходит, а не ползает, ещё может думать, пускай, спутанно и неправильно, но по-человечески, по-настоящему. Он никогда не сможет отпустить Чана самостоятельно, не сможет оторвать от себя его холодные высохшие ладони, не сможет забыть его мягкие и сладкие некогда губы, не сможет всплыть из Марианской впадины его тёмных и потухших, но таких любимых глаз. Феликс целует Чана в макушку и маленькой ручкой приглаживает его непослушные волосы, раньше они пахли отвратительным дегтярным шампунем, а сейчас пахнут куревом и сыростью. Некогда блестящие и шелковистые волосы стали тонкими и ломкими, будто старое отсыревшее сено, будто мертвые тощие черви, спутанные, стеклянные и затвердевшие. Феликс закрывает уставшие глаза и томно огненно выдыхает уставший углекислый газ из скукоженных, но живых легких, от чего мертвые прокуренные волосы Чана немного подлетают. Он милый и добрый, заботливый и хороший. Правда. Он похож на маленького мальчика, которого хочется оберегать от всего мира, которого хочется обнимать и прижимать к себе. Он замечательный. Но до тех пор, пока не осознаёт, что Феликс спрятал его убийственный и отвратительный порошок. До тех пор, пока не осознаёт, что совсем потерял контроль над собой, контроль над своими эмоциями, над своими гормонами и чувствами. Он взрывается. В гневе Чан еще меньше похож на себя настоящего, на себя первозданного и живого, особенно, когда гнев сочетается с ломкой. Парень подлетает к кровати и резко по-животному безжалостно стаскивает только проснувшегося испуганного Ликса за ноги на пол, на холодный недружелюбный пол, и трясет за худые костлявые плечи. - Ликси, зачем ты спрятал мою вещь, - он выглядит таким жалким и напуганным, взъерошенным и безумным, Феликс так боится Чана в сумасшествии. Он правда не знает этого человека, чужого и черствого человека, измененного и перепрограммированного, - отдай мне, пожалуйста. Чана потрясывает. Его руки безобразно неестественно дрожат, он поджимает губы и плачет, но плачет не по-настоящему, всего лишь от того, что глубокие карие глаза слезятся от нехватки химических полусинтетических веществ. Кажется, он смеется; будто окончательно свихнулся, смеется и трясет перепуганного парня, дергает его за худющие истощенные руки, мнет и без того мятую футболку, которая вот-вот с треском разлетится по швам. - Нет, ты делаешь себе плохо, ты терзаешь свое тело! - скулит Феликс, совсем не пытаясь вырваться из этих объятий смерти, из лап безумия, из глубокого смердящего омута. - Наоборот же, я совсем не чувствую боли, когда принимаю его. Он исцеляет меня, возвращает в прошлое, в прекрасное прошлое. А ты как раз и причиня́ешь мне боль, ты сейчас причиняешь мне нечеловеческую, ужасную боль, - Бан Чан дергается, словно невидимые ножи впиваются в его отмирающую плоть, и снова вгрызается ногтями в плечи испуганного Ликса, - верни немедленно. Феликс рыдает; безжалостные капли ручьями стекают по исхудавшим щекам и падают на крохотные ладони; безжалостные капли, будто кинжалы, разрезают его нежную кожу, оставляя глубокие кровоточащие борозды, которые никогда не зарастут полностью, лишь затянутся уродскими белёсыми рубцами. Феликс трепещет, как осиновый лист, и задыхается в истерике, громко всхлипывает и сжимается, превращаясь в малюсенького беззащитного котёнка перед грозной гигантской собакой, перед бешеным псом с острющими зубами-ятаганами. Феликс качает головой и снова повторяет парню, что ничего ему не отдаст. Феликс ужасно боится, ужасно хочет исчезнуть, ужасно хочет сбежать. Феликс чувствует обжигающий удар, как ядовитый поцелуй на щеке, чувствует, как руки Чана отпускают изувеченные плечи и хватают Ликса за шею, впечатывая тяжелой светлой головой в пол. Не ослабляя хватки, будто полностью потеряв контроль над руками, Чан нагибается к уху и горячо шепчет: - Я тебя ненавижу, Феликс. Да. Он догадывался. Феликс догадывался. Худой мальчик с сожженными волосами лежит на холодном полу и рыдает, захлебывается собственными слезами, задыхается, не может сделать вдох, будто Чан не шептал этих проклятых слов на ухо, а запихал их поглубже в глотку. Рыдает и больше не взрывается, как атомная бомба на Хиросиму, он больше никогда не взорвётся. Феликс ползёт в ванную комнату; горячие капли, проплывающие по уставшему исхудавшему лицу с грохотом падают на проклятый пол и прожигают покрытие. Он ненавидит себя, жалкого и слабого Ликса, который лишь курит дешевые сигареты, пытаясь не замечать проблем; ненавидит Чана, больного на голову, наглухо зависимого от бесформенной вонючей дури; ненавидит чёртов пакет с наркотой, который он спрятал в новом пылесосе, открутив несколько бесполезных деталей, а потом собрав всё обратно; он ненавидит весь мир. Жадно глотает воду из под крана, а потом делает глубокий вдох. Его легкие ещё живы, его лёгкие ещё не превратились в бесформенную губку, его легкие не склеились, как пальцы от арбузной жвачки, но Феликс правда не понимает, какое в этом счастье. С легкими или без легких, он идёт на самое дно Бездны Челленджера, где не поможет ни один батискаф, ни один акваланг, ни одна атомная подводная лодка. Чан ушёл, оставив после себя разгромленную квартиру, разбросанные повсюду вещи, выломанную дверь шкафа и разбитого Феликса. Феликса, у которого дрожат от страха и злости руки, у которого двоится в глазах и всё ещё текут водопадами слёзы, ужасные подлые слёзы, которые опустошают парня, выжимают последние соки, заставляя его сдуваться и уменьшаться, словно глупый воздушный шарик. Воздушный шарик. Ликс считает себя воздушным шариком, таким радостным и ярким снаружи, таким же пустым внутри. Он считает себя лишь безвольной слабой оболочкой, будто красивая цветастая обертка от ужасной невкусной конфеты, внутри ведь ничего нет, одни примеси и добавки, ничего натурального, ничего ценного. Он умывает своё опухшее личико холодной водой и неистово трёт глаза, будто хочет, чтобы они вывалились, перекрутились в глазницах и лопнули, добивается того, чтобы опустошенный взгляд еще сильнее помутнился, заискрился маленькими небесными звездочками, как в глупых мультиках, после этого выползает из ванной. Феликс слаб и разбит, обезображен и потерян, он не хочет двигаться, не хочет дышать ядовитым кислородом, который, словно смог, окутывает их квартиру уже длительное время. Феликс чувствует себя невесомым, совершенно не принадлежащим этому миру, инопланетным и чужеродным, родившимся не в том измерении, не в том времени. Феликс чувствует себя жалким. По-настоящему жалким: он все так же безумно ждёт Бан Чана. Он боится что-либо менять, выходить на свежий воздух из кислотных дождей и удушающего смога, боится заменить своё испорченное прогнившее сердце на новое, заклееное пластырями, зашитое хорошими людьми и счастливыми днями. Он привык томиться в этой глухой и страшной печи, задыхаться и захлебыватся кислотными слезами, обнимать обдолбанного Чана и целовать его бескровные губы. Он живой, он правда живой пока что, и Феликсу хочется, чтобы его потерявшийся в тёмном напичканном химией лесу парень жил вечно. Он любит Бан Чана из прошлого намного больше, чем нынешнего; но он привязан к Бан Чану из настоящего сильнее, чем когда-либо. Ликс смотрит на свои тонкие бледные руки обезображенные светлыми полосами, похожими на глубочайшие разломы на планете, и ему хочется разодрать свою хилую плоть в клочья, искусать кожу острыми маленькими зубками, расцарапать лицо обкусанными и ободранными ногтями, выколоть глаза вилкой. Он целиком и полностью принадлежит миру, который создал сам, в котором крепко прижился и решил остаться навсегда. Он зависит от призракоподобного полумертвого парня, который зависит от наркотических веществ. Не значит ли это, что и сам Феликс зависит от героина? Не значит ли это, что он сам такая же марионетка в лапах бездушного безмозглого порошка. Как иронично и забавно. Феликс ждёт Чана, словно маленький мальчик маму с работы, так же преданно и бездумно, он знает, что парень скоро вернётся, они обговорят случившееся вместе, как два взрослых человека, как два разумных человека, в черепушке которых всё ещё мозг, а не мерзкие белые черви, они придумают что-то, что-то сумасшедшее, но действенное, свойственное созданному ими миру. Быть может даже Чан наконец завяжет, постепенно его обезображенные, измененные до неузнаваемости органы придут в норму, волосы снова станут мягкими и шелковистыми, глаза станут глубокими и добрыми, он оживёт, словно главные герои из паршивых мыльных детских сказок, и Феликс обязательно поможет ему в этом. Феликс обязательно спасёт парня и себя самого из глубочайшей впадины Мирового океана, главное, дождаться его; он, наверное, уже возвращается. Но Чан не пришёл. Не пришёл и наутро. Дрожащий воспламеняющийся Чан карабкался по ступеням подъезда только вечером следующего дня. Слабый и никчемный, его руки тряслись сильнее, чем когда-либо ранее, из глаз текла чистая родниковая вода, ни разу не святая, ни разу не исцеляющая, отвратительное состояние. Всё тело Чана ломило от боли и от жара, будто он минуту назад сварился в адском котле, а потом вспомнил о неисполненных обещаниях здесь, на Земле; будто температура его изувеченного ободранного тела давно уже превысила все доступные цифры на термометре и медленно приближалась к температуре магмы, окутывающей земное ядро. Кое-как Чан попадает в замочную скважину и открывает дверь, которая сейчас ему кажется ужасно тяжелой, будто отлитой по специальному заказу из чугуна, падает на колени и кашляет громко, болезненно, словно провел несколько лет в сыром заплесневелом подвале. - Феликс, Л...Ликси, - хрипит Чан, медленно передвигая своё расплющенное расплавленное тело к спальне, - ты же слышишь меня? Ликси, прости м...меня, пожалуйста. Я чувствую себя ужасно, словно сию же минуту взорвусь и разлечусь н..на кусочки, но... Слышишь? Я больше не принимаю, правда. Эти слова Феликс хотел услышать так давно. Только эти слова, никакие больше. - Прошло всего лишь полтора дня, и мне так плохо, будто внутри меня ядерный реактор, - голос подрывается и стихает на время. Пот вместе со слезами градом падают с раскрасневшегося лица Чана, спину режут тысячи ятаганов, вскрывают парня, как упаковку фарша, так же обреченно и бездушно, - Ликси, я сделаю все, ради тебя, я люблю тебя, правда. В комнате как всегда много ядов, тумана и кислотных ливней, в комнате снова воздух, как в химической лаборатории - без маски тут не выжить. Холодно. Чан совсем не чувствует холода, цунами внутреннего проклятого жара продолжают окатывать его с головы до ног, заставляют скулить и крепко-крепко сжимать мощные челюсти, кроша и без того безжизненные зубы. В комнате комфортно лишь двум людям на всей планете, лишь двум уничтожающим себя людям, которые привыкли вдыхать весь этот шлак, которые привыкли кашлять и задыхаться без причины, которые привыкли, что волосы выпадают быстрее, чем успевают вырасти новые, которые забыли про существование здоровой еды, и питаются лишь бич пакетами. Или не питаются вообще. Один из них - Чан, запутавшийся и потерявшийся в себе, умирающий от неопределяемой боли и первобытного страха, дрожащий, пылающий и взрывающийся, словно те самые тринадцать килотонн тротила на Хиросиму. Второй - Феликс, который смиренно лежит на холодном недружелюбном полу, Феликс, который никогда больше не зажжется ярким испепеляющим пламенем, словно межпланетный корабль, и не взорвется, словно "Малыш". Чан ложится рядом с Ликсом, касается разорванными губами ледяного лба мальчика с сожженными волосами и обнимает его, мнет всё ту же белую невинную футболку на исхудавшем разбитом теле и прячет свое искривленное гримасой боли лицо в пахнущей клубничным шампунем шевелюре Феликса. В некой квартире сегодня нет света, в некой комнате он не включался уже больше месяца, шепчущий смог все больше давит на два утомившихся от жизни тела, на две перекрученные мыслями головы, кислотные дожди сегодня не идут, в прогнозе их тоже не было. На холодном недружелюбном полу лежат лишь Феликс, Чан, раскрученный пылесос и прозрачный пустой пакетик. Чан ещё не понимает, что Феликс умер.