Замочная скважина

– Вернитесь, кто-нибудь! Я всё прощу, я никому не расскажу, пожалуйста! Вернитесь… В конце коридора хлопнула дверь, шаги стихли и приглушённый смех – тоже. Александр Петрович остался один на один с многолетней пылью, мраком, отвратительной вонью атласных юбок и грязных тряпок, по структуре напоминающих половые. Питер сморщился. Одна лишь глупость – доверие. И в ловушке. Дворец в этом флигеле практически пуст, слуги в этой комнате не часто бывают, а если и бывают, то… Вообще день начинался вполне себе сносно. Встав из-за рабочего стола, не спавший три дня и ночи Петербург привёл себя в порядок и отправился на утренний приём. И солнце тёплое на сером фоне туч, и ветер прохладный, и свежестью веет из каждого окна. Работы по горло, зато воздух прекрасный весенний и погодка хоть куда. И дети резвятся царские, из угла в угол шмыгают. И... облепляют его вдруг с обеих сторон. «Вы поможете? Мы не можем найти его.» «Это не честно, нас будут ругать, если сейчас вернёмся без него.» Саша растерянно смотрел на мальчишек, даже не сразу сообразил: чего они забыли тут и где их гувернёры. Питер попытался пройти мимо, честно попытался. Но их намасленные жалостью глаза застали бы врасплох любого порядочного. Александр Петрович, конечно, был апогеем порядочности. Да и оставалось, вроде как, время. Чтобы просто… подышать двадцать минут? Петербург завернул за угол, куда его направили дети. Мол, тут они играют в прятки. И наследник престола мог затеряться исключительно где-то здесь. Александр добросовестно проверил несколько комнат: закрыты на ключ, как и полагается. Пришлось пройти в самый конец скромно отделанной анфилады. Дальняя каморка дворца. Ближайшая к чёрному ходу. Ну да. Удобное место для пряток. Питер неуверенно шагнул за порог и строго оглядел её. Крепкая двуспальная кровать, мутное зеркало, туалетный столик, шкаф. Комната напоминала больше спальню для гостей, только очень… забытую всем светом. Александр Петрович даже припомнить её со своей феноменальной памятью не мог. «Не удивлюсь, если он умудрился в шкаф забраться», шаркнул кто-то из мальчиков ногой. Александр Петрович усмехнулся и попросил их идти. Ему и самому пора было: чего это он вдруг детей пасёт. Хоть и царских, но, всё же, не своих. Найдётся у них брат и никуда не денется. Но мальчишки только перешагнули порог и застыли в немом ожидании. Поглядели за тумбой, за дверью и грустно опустили глазки. Стало невероятно тихо. Настороженно-тихо. Петербург, покосившись на детей, лишь коротко вздохнул. Надо бы размяться перед заседанием. Верно. Он качнулся и, присев, заглянул под кровать, обошёл занавески, заглянул за стол, за которым оставалось место и перевёл беглый взгляд на шкаф. А что. В замочной скважине был ключ. Петербург пожал плечами и отворил шкаф. Правда, чуть погодил. Сзади показался шум. Но не смотрит. Не оборачиваться же ему, как зайцу, при детях! Потому он затаил дыхание и резко распахнул резные дубовые дверцы. Да. Хорош шкаф – кладовая целая. Вместительный, глубокий, кафтанов и платьев здесь хоть куда. Петербург не спал несколько дней, готов думать о чём только можно, лишь бы расслабиться слегка. Действительно… здорово было бы здесь спрятаться от целого мира на вечерок. Бах! Сбитая ваза позади и громкий топот. Но Питер слишком поздно осознал в чём дело. В спину что-то ударило, он запнулся и налетел на атласные платья, едва успев найти опору. Всё произошло не более, чем за секунду. Детский смех раздался позади, такой звонкий, наглый. Неприятный звук рвущейся ткани перебил громкий хлопок двери и лязганье ключа в замке. Резко стало душно и темно. Петербург тут же подался назад. Не открывается. Он с силой толкнул дверь пару раз. Точно заперто. При том намертво. Паника мгновенно прокралась в самое сердце Чёрт возьми, да эти дети… – Откройте! – Александр Петрович стал долбить дверь шкафа. – Быстро откройте! Сейчас же, кому говорю!.. По итогу: никому. Снаружи раздался приглушённый хохот развесёлых детей и стремительно удаляющийся топот. Петербург продолжал призывать надрывным, чуть надломленным от переходного возраста, голосом детей обратно, но уже не столь угрожающе. Уже умолял. Место в шкафу оказалось не таким уж и просторным. Воздуха ни в какую не хватало. Вишенкой на торте стал звук захлопнутых дверей, ведущих в это крыло. Сердце пропустило удар. Зеркало. Он забыл проверить место за зеркалом. «Вот и поиграли в прятки», схватился за голову Петербург, силясь утихомирить тревогу. «Теперь же… меня услышат только слуги. И как я предстану перед ними в таком виде?!». Он попытался снова достучаться хоть до кого-нибудь, ведь часики-то тикают, собрание государственной важности вот-вот начнётся. Однако голос от волнения быстро осип. Минута, вторая... Ничего не слышно. Никого. Ни души, да и кто тут пройдёт ненароком... Оставшись почти без надежды, Александр Петрович оглянулся, будто хотел увидеть за собой открытые двери и громко чихнул. В тот же миг где-то послышались спешные шаги. Невероятно. Даже к комнате приблизились... Раздался дверной скрип. Отставить: никакого шума, решил сразу для себя Петербург. Под грузом паники и недосыпа, а может, ещё и от вселенского отчаяния в голове моментально сложился образ: что, если сюда зайдут слуги. Они испугаются скрежета и стука из шкафа. Возможно, помогут не сразу. Ещё и рванут за помощью к другим, потом вообще за священником. Если притащат священника, то шкаф сперва освятят, это точно. Через время вообще прикажут его сжечь. И мало ли – Питер всякого страха наслышался от Новгорода. А если не сожгут, что более реально, то всполошат всех людей во дворце, откроют шкаф и тогда… От этих мыслей Питеру стало так дурно, что он просто уронил лоб на колени и судорожно выдохнул. Это сон. Всё это ему только снится. И пыльные платья, и сырой запах ткани, и панически непроглядная тьма шкафа, и нежные шепотки по ту сторону двери… Шепотки. Питер напрягся. Он затаил дыхание и намертво врос в деревянный пол шкафа. Кто здесь и зачем? Подождал минуту, вторую. Общаются, и не собираются уходить. Это финиш. Теперь он станет свидетелем личных разговоров. Как же непотребно, у Саши глаза защипало от вселенской обиды. Но делать всё равно нечего: стал вслушиваться в каждый звук, доносящийся снаружи, вдруг чем поможет. Прогуливать собрание в шкафу дело тоже такой себе важности. С усилием заставил сердце замолчать. Мешало – клокотало в ушах как барабан на параде. Теперь Саша различил голоса взрослых. Их было двое. Кажется не слуги, нет, говорили витиевато так. И вроде что-то знакомое скользило в приглушённых голосах, а вроде – блеф от недостатка сна. Мягкую тишь оборвал простодушный смех. Заливистый, тёплый, до невозможности приятный. После него громче стали и светские разговоры, и скрип пола где-то на другом конце комнаты: тихий, осторожный. Похоже, в шкаф лезть никто не собирался, а сейчас это первостепенно важно. Да и игриво-пугливые вздохи подсказывали ему, что вошедшие тоже хотят здесь остаться незамеченными. Друзья по несчастью. Понятно. Так думал Петербург, едва не подвывая от безысходности. Он еле слышно выдохнул и, стараясь не шуметь, обхватил колени руками. И слушал. Один голос был мужским, бархатным, ласкающим слух. Петербургу нравились такие. Он даже надеялся, что когда вырастет, у него будет такой же чудный голос. И вместе с тем слегка резкий и дерзящий – такой, который подобает, ну… истинной столице. Строгой, величественной. На деле воодушевления у Питера не было вовсе: в мыслях он уже постыдно просил помощь у покойного отца, чтобы мучения его поскорее закончились. Возможно даже вечным покоем. Лишь бы скорее. Но любопытство душило. Страх быть услышанным перемешивался с уязвимостью к тому, чтобы стать свидетелем чего-то запретного. Интересного… Петербург закусил язык от раздражения. О чём он только!.. Извращенец, вот он кто. Подслушивать что-то чужое! Нет, не такого воспитания он, совершенно не такого. Но выбор у него оказался не то чтобы большим. Держи лицо, ты столица империи. Держи. Во что бы то ни стало. Ты не подслушаешь разговор, и даже пытаться не будешь, поскольку... – Ой, Мишенька, нас не найдут здесь? Сердце ойкнуло в груди. В какой момент голоса стали громче Питер не улавливает. Но содрогается всем телом. Медовый голос. Голос настоящей женщины: непритворный, столь игривый, столь смеющийся и переливающийся страстью. Петербург даже в мысли не впускает то, что он знает этот голос. Обознался – слышит впервые. Равно как и голос мужчины. Только пока он это повторял, то уже начал усиленно теребить подол батистового платьица. – Кто? Я, знаешь, забочусь о том, чтобы все двери за нами были закрыты. – И не услышат? – Что же. Проверим звукоизоляцию? Смех женщины громок – чист и звонок, от такого по затылку Александра Петровича пробежались мурашки волной. – А о своём подопечном наш педагог позаботился, а? – смеётся также женщина, и фраза обрывается чем-то, похожим на причмокивание. – Молодец такой: взял и бросил ученика перед важным собранием. Или уже надоело слушать его запинки? Сердце остановилось и ухнуло куда-то вниз. Подол оставлен в покое. – Подготовиться к переговорам он в состоянии сам. Надеюсь, его не спросят сколько семью восемь. А до переговоров у нас... как раз четверть часа. – Ох, какой. Управишься? – Ты, как всегда, любишь всё с вызовом…

Не так ли, Камалия?

Так, всё. Поигрались и хватит. Александру срочно надо выйти. Хоть со всей дури выбить эти двери, извиниться за то, что помешал и убежать, если не на совещание, то в тартары точно. Или он сейчас очень крепко заснул, или Бог наказал его за уступчивость. Выйти совершенно нельзя: ни физически, ни... он просто не мог. Теперь мысль том, что звать на помощь надо было раньше и лучше бы прислугу, застыл горьким комом где-то в груди. Его бросило в холодный пот. Теперь Питер представить не мог, что последует дальше. Он нервно вцепился в несчастный подол и натянул его со всей силы. Нет-нет-нет, Питер просто очень крепко заснул, судорожно дописывая свою сегодняшнюю речь, и видит самый страшный в жизни сон. Точно не они. Всё так?.. Вот он сам себе сейчас это и докажет. Питер беспокойно поглядел на замочную скважину и к нему пришла очевидная вещь: ключ вытащен. Борясь с абсолютно скрипучим деревом, Питер быстро прильнул к отверстию в двери. И тут же сжался: слишком громко. Треск услышат на другом конце дворца, не то, что люди в комнате. Но, прислушавшись к шуму, Питер выдохнул. Вместе с ним в такт скрипнула и старая кровать. Он даже не знал – к лучшему это или нет, ведь... Подле неё Питер разглядел широкую спину в красном кафтане и очертания девушки, заливающуюся смехом под ним. Краска бросилась к щекам со скоростью света. Вот это культурно воспитанная столица... Но, взяв верх над чувствами, он продолжил тихонько смотреть. Тёмные косы, яркие черты лица. Она откинулась на покрывало, обвив рукой шею мужчины. Игриво тёрлась носом о его лицо и что-то проговаривала своим уже тихим, томным голосом. Так... сладко. Александр нервно сглотнул. Получается, тем самым Мишенькой был... – Кстати, как твои успехи, учитель? – Не сейчас. – В прошлый раз ты плакался мне о том, какой непутёвый арифметик наша столица. – Ну, – тут мужчина усадил удобнее Камалию и стал ловко расстёгивать кафтан. Саше казалось, что ловко, обзор был только на его спину и бок. – В прошлый раз я попросил его вычислить разницу в нашем возрасте. Сегодня дам вторую попытку. И тут Казань вновь засмеялась, несколько пьяно, до одурения хорошо, перехватив ладонь Москвы и позволяя другой задрать свою бордовую юбку... Казань. Москвы. В голове белый шум. Ничего не разобрать. Какой-то очень сложный вышел анекдот. Все звуки стихли и ощущения стали до неприятности вязкими. Так, а Михаил Юрьевич и правда ему такое задавал?.. Осознание. А ведь и правда задавал! Так, сколько лет, сколько лет назад Москва... Александр судорожно начал вспоминать всевозможные правила того, как быстро сосчитать в уме всё что угодно, но первый тихий стон, прокравшийся в самое нутро, скажем, очень отвлекал. Но упорно продолжал вычитать мысленно в столбик. Эту задачу решить он ведь может? Может. А выбраться из шкафа? Выбор очевиден. Что ждёт его в конце – Питер не знает. А сделать домашнее всё-таки обязан во что бы то ни стало. Семьсот три... Тысяча семьсот три минус... Сбился. Он мельком заглянул в замочную скважину и закусил щеку. Казань положила свою руку куда-то на промежность Москве. Спокойно и бесстыдно. Тот же как-то томно усмехнулся, придвинувшись ближе к подруге. В следующий миг Москва совершенно неожиданно, легко и просто стянул с себя свои портки. Питер зажмурился и судорожно начал повторять про себя "Тысяча-семьсот-три минус тысяча-сто-сорок-семь". Как заведённый. Лишь бы не пошевелиться. Лишь бы не привлечь внимания. В голове впервые в жизни помимо вычислений стали звучать непечатные слова. Откуда узнал их – загадка. Но без этих слов ситуацию спокойно не описать вовсе. Полбеды, если в комнате был бы абсолютно кто-нибудь другой. Но здесь прямо сейчас находятся именно мать его Они. Питеру хотелось беспомощно плакать. Камалия сладострастно охнула, и кровать скрипнула громче прежнего. Шептала громко что-то сквозь стон. Семьсот минус сто – это будет шестьсот... Три минус сорок семь? Нет, наоборот. Так легче. Питер уже почти просчитал свой пример, когда уловил тихий вздох уже от самого Москвы. И даже не поверил своим ушам. Вздох, полу-стон. Такой… неожиданно приятный. Бархатный, сводящий с ума незатронутый опущением ум Александра. Он не даёт себе упасть в мучительную негу. Потому что действительно стал проваливаться в эти чувства с головой, внезапно и быстро. Нельзя! Москва всё ещё учитель, а Александр его маленькая развратная столица, впрочем... Раз уж сбился, то. Одним глазком Питер улавливает, как Камалия кладёт свои стройные ноги на плечи Москве. Как он наклоняется к ней так, что видны теперь только крепкие плечи. Александр отказывается принимать то, что он невольно залюбовался Москвой. Его шрамами. Неужели... Их так много? И как же они глубоки, некрасивы, и вместе с тем невероятно божественны на нём. Точно. Геракл... нет, просто Юпитер. Светлые пряди волос, спадающие на лицо, как фата. Сильные руки, очёркнутые грубой острой линией, вах... Питер даже не заметил, как от смешанного чувства прикусил губу до крови. Аполлон в теле злостного педагога. Страшно красив. Страшно близок. Страшно... запретен. Нельзя. Нельзя смотреть, ну отвернись же, бесстыдник. Как же это всё неправильно. Отроки должны учиться с педагогами. А не подсматривать за их удивлениями милых дам. Саша проглотил ком в горле, но не последовал здравым мыслям в голове. Оступился на топкой земле и поплыл. Всё пылает: лицо, руки, сердце ударилось в аритмический танец. А они прижимаются друг к другу тесно-тесно, так плавно касаясь друг друга губами. Если бы эти двое только знали, чей ум они так усердно совращают! Громкий вздох. Саша зажмурился. Сорок семь... минус три. Сорок пять? Да нет же. Саша почувствовал комок раздражения внизу живота. Мало того, что он как последний прохиндей сидит тут и смотрит на взрослое диво, так ещё и Михаил Юрьевич здесь такой… не такой? Да, определённо не такой, как везде и всегда. Петербург удивлённо сморгнул подступившие от переизбытка чувств слёзки. Михаил Юрьевич – милый. Прямо здесь и сейчас. Такой прекрасный, честный, влюблённый! Такой неподдельный, такой настоящий – живой. Петербург чуть не задохнулся от чувства невероятного. Он ощутил себя учёным, открывшим свету что-то сногсшибательное! Ах... конечно. Первооткрыватель здесь только не он. Такого "тайного" уже успела завербовать себе Казань. Впрочем... Наука ведь всегда "наперегонки": а Камалия ещё та учёная леди. Действительно достойна, чтобы её так обнимали и целовали нежно-нежно в уголки губ, и выдыхали ей на ухо слова чистой любви. Награда за труды в топографии. Она и Питеру, в общем, очень нравилась, но под ложечкой всё же завистливо засосало. Так трогательно утыкаться в чужое плечо Михаил Юрьевич, получается, может только ей. Справедливость. Какой бы замечательный столицей ты ни был, самый лучший город на земле будет любиться с кем-нибудь другим. Сиди, смотри, и губу свою закатай. Негодяй несчастный. Спустя несколько долгих минут в комнате стало потише. Петербург сонно моргнул. Пустота. Рвущая все струны души совесть и стыд на время отступили, не оставив за собой ни единого чувства. Только кровать поскрипывала приглушённо за дверцей. – Да ну тебя. "Успеем, любишь всё с вызовом", – Питер невольно восхитился передразнивающим тоном Камалии. Какая дерзкая, так разговаривать с самим Михаилом Юрьевичем. – Вот и пуговица оторвалась, доволен? – И пусть. – Ну уж нет. На совещание такого пускать как арапчонка в люди вывести. – По твоему, я так сильно почернел на солнышке? Спокойно, прелесть моя. Вот шкаф. Сердце пропустило удар. – Там точно что-то было из приличной одежды. Вот и всё. Александр долго это отрицал. Гнал мысли прочь, не давал себе даже мельком представить, что его смертный час наступит так скоро. Не хотел принимать. Не хотел понимать, убегал, боялся, торговаться пытался, но... Рок настигнет каждого. Это константа. – ...только бы ключ найти. А, нет. Питер шумно выдохнул. Настолько легко и воздушно сделалось всё внутри после предсмертной судороги грешной души. И вдруг раздалась усмешка Камалии. – Какой предусмотрительный, смотрите. – Шаги. Половицы скрипнули возле шкафа. Но прошли дальше. Что-то звякнуло на полу. – Вот он, тут валяется. Ваза какая-то... Здесь часто бывают? – Бросай сюда. Цоканье, скрип на кровати, победная усмешка. Расслабленный смех. Александр читал третью молитву. Кажется, за упокой. – Прикрылся бы хоть, стыдоба! – протянула довольно Казань. «Я не раздетый!» – едва не пикнул Петербург, со всей силы вжимаясь в дальнюю стенку шкафа. Скрип половиц и матраца чётко совпали. Раздались тяжёлые шаги. Звяканье ключа. Два быстрых поворота в замочной скважине. Свет. – Хорошо, тут что-то висит, например эта блуза, фрак, камзол, платье надевать не стану, и конечно этот- АЛЕКСАНДР?! Перед смертью не надышишься, что верно то верно. Смотрит затравленно на совершенно нагого Москву и моргает глупенько. – Я... не помешал? Глубокий вздох приближающегося кошмара над его головой. – Ты... – ...тысяча семьсот три минус тысяча сто сорок семь получИТСЯ ПЯТЬСОТ ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ ЛЕТ, Я ПРОСЧИТАЛ, МИХАИЛ ЮРЬЕВИЧ, Я ВСЁ ОБЪЯСНЮ СЕЙЧАС ПРАВДА- Он по сей день не может это объяснить.