Вечер...лужи...шумный город...

В его руке мелькнуло лезвие. Навязчивая мысль коснуться им руки становилась всё более желанной. Нет, не срыв. Он просто хочет. Хочет почувствовать хоть что-то, кроме этого гребаного одиночества. Он был бы и не против сейчас обнять ту единственную, что могла его принять любым и просто заплакать. Мальчики не плачут. Чушь. Он человек. У него есть чувства, эмоции. Он ощущает боль, тоску, грусть, страдание также, как и противоположное им. Только вот сейчас... Сейчас он радовался лишь на людях. Позволял себе смеяться, улыбаться, шутить. Но ощущал себя после этого пусто. Эту пустоту хотелось заполнить. Он коснулся. Коснулся лезвием своей ладони. На ней было не видно шрамов, когда те заживали. Никто не знал. Кроме неё... Теперь никто не знал, что он продолжает резаться. Белые шрамы на его бледных руках были слишком видны, чтобы продолжать резать кисти или всё остальное предплечье. Он резал только ладонь. И всё время почти в одном и том же месте. Никто не знал, потому что никто не видел. Никто, кроме него не мог видеть эти шрамы, потому что они незаметны. Прикусив губу, он снова надавил лезвием на ладонь. Сильнее. Он зажмуриться от полученной боли. Да, больно. Он провел линию дальше, доходя до края и выпустил лезвие из пальцев. Звон, раздавшийся от его приземления на кафель, ударил по вискам. Нет. Он не станет больше резаться. На сегодня хватит. На сегодня. Чувствуя жжение на ладони, он опустил взгляд на своё творение. С его губ сорвался смешок. Образовавшуюся тишину разрезал звук сильного удара кулака о пол. Ладно. Срыв. Но только сейчас. Ему оставалось лишь отпихнуть ногой от себя лезвие в другой конец ванной комнаты, чтоб не продолжить начатое, и обнять колени. Его спина сотряслась. Раздался первый хриплый всхлип. Глубоко вдохнув, он постарался сдержаться. Не услышал. Он даже не услышал щелчок замка в квартире. Звона ключей. И встревоженный голос девушки. Нет. Он не хотел её видеть. Не мог. Она не должна видеть его таким. Нельзя... Раздался стук в ванную, после которого дверь распахнулась. Хах. Он даже не удосужился её запереть. С женских уст сорвалось его имя, когда она увидела чужие покрасневшие глаза. Надлом. В его глазах читался надлом. Он сам себя ломает. Из раза в раз. Шепнул, чтоб она уходила. Но её взгляд теперь скользил по его одежде. На чёрной футболке едва виднелась кровь, пол был покрыт её же каплями и только под конец она нашла лезвие. Помотав головой, она медленно подошла к нему и надавив на ноги руками, безмолвно попросила выпрямить их. Он не мог противиться. Он знал, что она не отступится. Он сделал. Она села на его колени, обвивая тонкими ручками шею и уткнулась в неё же носом. Он не мог. Он знал, что ей больно, когда она видит его таким. Но она никогда не уходила. Она всегда оставалась, чтобы лечить его. А он лечил её. Его губы коснулись её виска. Хриплый вдох и такой же выдох. Он спокоен. Спокоен только рядом с ней. Только до момента, пока не останется опять один. Так было всегда. Так есть. Но как же он надеялся, что так не будет в будущем. Как же она на это надеялась. Они не говорили. Она не сказала больше ни слова с момента своего прихода. Он тоже молчал. Но обоим нужна была тишина. Его руки обнимали её талию, кровью портя ее8 одежду. Но она никогда не винила его. Отстирается и пусть. Она успокаивала. Но даже так всё, что заставляло его каждый раз вновь и вновь брать лезвие в руки, не уходило. Оно запиралось до поры до времени. Оно запиралось до её ухода. До момента одиночества. И тогда лезвие. Его прохлада вновь коснется ладони и прольёт капли крови. Он знал это. Но так не хотел. Боролся. Но он слаб. Он не мог победить себя и свои мысли. Он слаб в борьбе с самим собой.