Непреднамеренный саботаж

      Однажды его полоумная тётка спросила о том, что имело такой же ужасный привкус, как у поданной еды на столе. Возможно дело в домашних эльфах, которым пришлось сунуть скрюченные пальцы в печь из-за садизма долбанутой хозяйки.       Но Драко бы ответил, что на вкус хуже только привязанность.       У Тео была теория на этот счёт. У Тео вообще всегда дохрена бесполезных теорий, которые забивают голову ненужной хернёй, как копилка, которую ты никогда не разобьёшь. Суть в том, что ущербное сердце, ослабленное привязанностью, движется только навстречу смерти. Вот и всё, и никаких тебе сказочек со счастливым концом. Нотт придумал эту теорию, когда смотрел, как Пэнси сбрызгивала дорогущими сахарными духами письмо своему болгарцу, с которым начала встречаться на четвёртый год обучения. Малфою тогда показалось всё это слишком жалким: и Тео, выглядящий, как побитая собака, и Паркинсон, оставляющая аккуратные красные следы от накрашенных губ на исписанном пергаменте.       Привязанность. Такое осторожное слово, ты пробуешь каждую букву, и они не раздирают глотку, в отличие от «любви». Потому что если любовь, то это уже не движение навстречу смерти, это, блять, сразу, с разбегу, прямо всем телом впечататься в свой конец.       Ладно, хуй с ним. Просто хуй с ним. Привязанность можно потерпеть. Но что не учёл Драко — так это то, что одно тянет за собой другое, вцепившись в руку. И если от первого ещё можно как-то избавиться, то второе подкрадывается неожиданно, пока ты сидишь в Большом зале и случайно бросаешь взгляд за гриффиндорский стол; пока ты открываешь взятую из библиотеки книгу, а там аккуратным почерком выведены ненавистные инициалы; пока ты видишь, как тебя в учёбе обходит грязнокровная всезнайка. Чувствуешь? Как такое вообще можно было ожидать?       Теория Нотта обросла этапами, набрала вес, чтобы прижать собой к холодному кафелю и глубоко трахнуть прямо в мозг. Блейз пошутил о том, что с каких это пор Тео такой сопливый романтик, Драко усмехнулся на эту колкость, но он, блять, слушал. Слушал и впитывал.       Первый этап. Его можно назвать самым безболезненным, потому что опасность ощущается только когда слишком поздно. Он проходит совершенно обыденно, ты продолжаешь жить, у тебя не останавливается сердце, не потеют ладони, никаких симптомов надвигающегося пиздеца. Какая-то грязнокровка просто входит в твоё купе, заполняя пространство своим неаккуратным гнездом на голове, горделиво приподнимает подбородок, чтобы спросить о треклятой жабе, а ты, как пёс, за милю презрительно чуешь, что она маггла.       Ничего такого, правда? Только после, спустя пару лет, ты поймёшь, что: а) это и был тот самый момент, где ты вдохнул и больше не выдыхал; б) грёбаный Невилл Долгопупс испоганил тебе жизнь этой проклятой жабой.       Второй этап. Тео говорит, что это как подбросить брёвна в разгорающийся костёр. Симптомы уже чувствуются, но ты придурок, поэтому откладываешь всё на потом, забиваешь огромный болт и говоришь, что всё обязательно пройдёт. Если на этом этапе избавиться от привязанности, то, считай, собрал все Дары Смерти, как огромную коллекцию всратых карточек из шоколадных лягушек.       Но Драко не избавляется.       Грязнокровка почему-то выделяется в толпе. Тогда ты себе говоришь, что это из-за долбаной копны волос и грязной крови, но это то, чем ты неосторожно прикрываешь более глубокую причину, укоренившуюся в черепной коробке и с каждой секундой разрастающуюся до таких масштабов, что легче сразу сдохнуть, чем ждать финального этапа.       Проблема в том, что ты начинаешь её видеть, замечать абсолютно поверхностные ненужные детали по типу того, что у неё блядские веснушки на носу и чернильные кляксы на ладонях после каждого урока Истории магии.       На третьем этапе тебе мало видеть, ты пытаешься залезть к ней в душу: незаметно подглядеть сколько ложек сахара она добавляет в свой успокаивающий зелёный чай; какие книги прочитала по нескольку раз; и как нервно ёрзает на неудобном стуле, если на уроке устраивают незапланированный тест, а она ни черта не повторила, потому что думала о том, как вытащить своих отсталых друзей из очередной задницы.       На этом этапе здравомыслие мучается под действием круциатуса, особенно, когда она такая, сука, красивая в этом своём нежно-розовом платье, кружащаяся с долбаным Виктором Крамом под херовую музыку.       Тогда ты в первый раз осознаёшь, что возможно, — возможно, блять — чёртова Гермиона Грейнджер может тебе нравиться.       Они были слабаками, он и Тео, которые боялись даже в мыслях произнести «люблю», потому что тогда всё — сам роешь себе могилу. Факт того, что она и без этого давно вырыта приходится мастерски игнорировать.       Четвёртый этап его любимый. За осознанием приползает отрицание, когда после любой мысли о ней ты хочешь броситься под аваду. Запреты старательно накладываются жирными слоями, чтобы позже рухнуть с таким грохотом, что можно оглохнуть: «не смотри на неё, не смей, блять, смотреть», «отойди», «развернись и пойди другой дорогой», «не смей её слушать».       Когда людям больно — они раздражаются, срываются на всё, чтобы скинуть часть боли на кого-то другого. Малфой срывался на Грейнджер так часто, что слова «поганая грязнокровка» впечатались в язык, как ещё одна метка, лишь бы ей было так же херово, как и ему.       На пятом этапе тебе выкручивает кости от боли. Отвращение забивает глотку, лижет уверенность, пока от неё ничего не останется. Слабак, который не может справиться с маленькой слабостью.       А ведь такие вот маленькие слабости, как Гермиона Грейнджер, приносят большие проблемы.       Ты воешь, скулишь, рвёшь глотку, но как это, блять, поможет, если дело в заражённом сердце?       Да, Грейнджер — зараза, коварный вирус, которому ты позволил развиться, потому что крутые парни не носят зимой шапки, а потом лечат простуду, подтирая сопли.       Шестой этап, и Пэнси смотрит на него этим своим невъебически понимающим взглядом, мол «я знаю, Драко, что ты пускаешь слюни при виде грязнокровки». Когда тайну знают больше двух людей, то это перестаёт быть чем-то секретным. Но Паркинсон отворачивается, сглатывая длинный монолог обратно в глотку, потому что Малфой выглядит таким с ч а с т л и в ы м, когда Грейнджер возвращается живой и невредимой из Министерства Магии.       Он не переживает, Пэнс хорошо умеет хранить самые важные секреты. Чего она не умеет — так это не вмешиваться в чужие жизни.       — Ты ей расскажешь? — Драко бы прикинулся дураком, не понимающим, к чему она клонит, но у Паркинсон тон такой примерзко серьёзный, что не отделаешься.       — Да, завтра же отправлю любовное письмо, сбрызнув его своими духами, — язвит, потому что что-то задевает сердце, колет прямо в самое важное, в крошево расхерачивая рёбра. И чувство осточертелой безысходности вспарывает глотку.       Пэнси всё снова понимает, от этого, наверное, в разы хуже становится.       — Не надо, Пэнс, только без жалости, — скулит, как побитая собака, но так хочет, чтобы его погладили, даже если это будет та рука, которая секунду назад замахивалась для удара.       — Я и не собиралась, — на Слизерине проще лгать, чем говорить правду.       До седьмого этапа он может не дожить, потому что весь блядский мир переворачивается. Свет в столовой приглушённый, ещё острее выделяющий по-уродски воспалённую Чёрную метку, прожигающую его кожу, свербящую по венам, пятнающую его чистую, — чистейшую, блять — кровь.       Тёмный Лорд даёт задание Снейпу убить старика директора, и Драко болезненно выдыхает от облегчения, потому что ебучий взгляд Волан-де-Морта ещё секунду назад пытался вытащить из него всё нутро.       А внутри у него так много секретов. Так много г р я з н ы х секретов.       Блейз говорил никогда не радоваться раньше времени, потому что чуть дашь слабину и жизнь плюнет тебе прямо в лицо таким дерьмом, что не отмоешься.       Малфой забивает на это правило и получает моментальный шипящий плевок избавиться от грязнокровной подружки Поттера.       Вот тебе и седьмой этап, Грейнджер. Назови его «избавиться от привязанности».