Дар

Если человек с любовью и преданностью поднесет Мне листок, цветок, плод или немного воды, Я непременно приму его подношение. Бхагавад-гита 9:26

Он снова — как всегда! — задерживается и понимает, что Молли просто оторвет ему голову. Уже темно, большинство коллег покинуло кабинеты — коридор темный и пустой, светящиеся маггловские часы на столе показывают 23:26. Быстрее, быстрее — нужно быть дома к полуночи, это самый крайний срок, и Артур, сминая, засовывает документы в портфель. Ничего страшного. Волшебный ковер, который он сегодня конфисковал, закован в красный цилиндр и удивительно неподвижно лежит на столе Перкинса, не пытаясь вырваться из пут, — завтра по нему нужно сдать отчет, поэтому Артур и задержался. Артур вынимает палочку и шепчет «Нокс», а потом берет со стола еще несколько мятых свитков и едва не роняет их от удивления, увидев на пороге тень. Худой. Высокий. Ниже, чем он, но все же. Лунный свет отражается на рыжих волосах, но Артур уже знает, кто это, и замирает на месте. Перси. Его мятежный сын. Руки медленно разжимаются; пергаменты падают обратно на стол. Он забывает сказать «Люмос», но Перси тоже не спешит развеять полумрак, и Артур вдруг вспоминает, что ребенком сын любил прятаться в шкафах, кладовках и прочих темных местах. — Отец, — тихо и отчетливо произносит Перси и делает шаг вперед; лунный свет бликует на его очках. Артуру хочется так много всего сказать: и «Почему ты не поздоровался со мной сегодня в коридоре?», и «Почему ты ушел?», и «Как твои дела?», и «Не слишком ли загружает тебя Фадж?», и «Придешь ли ты домой на Рождество?», и «Ты делаешь ошибку», и «Ты дурак», и «Пойдем домой, Перси, пойдем домой». В результате он выдавливает из себя лишь пораженное: «Что ты тут делаешь?» Перси подходит ближе, и Артур невольно отступает назад — это ему знакомо, слишком знакомо. Перси замирает напротив него — взгляд пронзает как стрела, губы поджаты от злости. — Я знаю, кто ты, — шепчет Перси. Артур пугается. А вот это уже совсем незнакомо. — Что? — Я знаю… что ты делаешь для Дамблдора. Знаю, что ты — часть их маленького Ордена, — выплевывает Перси. Артур холодеет. — Кто тебе рассказал? — Неважно. — Кто тебе рассказал? — Неважно! — Перси едва не срывается на крик, но потом спохватывается и снова сжимает губы в тонкую линию — Артур много раз видел на лице сына эту мину, но очень редко тот позволял себе такое в разговоре с ним. — Ты разве не видишь, что он делает, отец? Он использует тебя! Портит твою репутацию! Если ты продолжишь работать на этого… этого сумасшедшего, мы никогда не отмоем со своего доброго имени эту грязь! Артур вздрагивает, услышав последнее слово. В темноте взгляд Перси трудно разобрать; неважно, намеренно ли сын произнес это слово или по ошибке, но Артур спрашивает: — Это Малфой, не так ли? — Что? — Теперь уже вздрагивает Перси. — Люциус Малфой. Это у него ты нахватался… — Нет! — слишком быстро, слишком решительно протестует Перси, и Артур чувствует, как что-то горячее и неприятное шевелится в груди — не то, что он должен сейчас чувствовать, поэтому пытается не обращать на это ощущение внимание. — Ты что, ничего не понимаешь? Угроза реальна, и я лишь… — Нет никакой угрозы! Сам министр магии сказал, что… Мерлин, отец! Как ты, работник министерства, можешь этого не понимать? — Перси, если угрозу игнорировать — она никуда не денется. Перси. Он впервые за сегодня произносит имя сына, и на одно мгновение на лице Перси отражается борьба, черты смягчаются, но потом он снова надевает свою маску — маску «работника министерства», сердце Артура сжимается, и он думает: «Ох, Перси…» — Нечего тут игнорировать, — с раздражением отрезает Перси. — Но если ты не хочешь меня слушать… — Пойдем домой, Перси, — с мольбой в голосе, неожиданно даже для самого себя произносит Артур. Перси застывает. Артур чувствует его напряжение, едва кладет руку на плечо — знакомый изгиб мышц, они подрагивают под его ладонью. Перси кажется пойманным в ловушку зверем; широко распахнутые глаза блестят в темноте. Артур понимает, что нужно отойти; но этот взгляд сына — неправильный, такого раньше никогда не было, и он не может уйти, не может — и если сейчас отпустить Перси, то он уже никогда не вернется. — Я не могу, — наконец произносит Перси; в голосе одновременно звучат и боль, и упрямство, и на миг Артур вспоминает, как много лет назад, еще до поступления в Хогвартс, сын упал с метлы, но продолжал утверждать, что «Все в порядке, пап, со мной все нормально». Их Золотой мальчик — такой упертый. Идеальный Перси. Староста Перси. Они всегда знали, чего от него ждать: что он будет тихим, умным, раздражительным, с кислой миной сидеть за завтраком, но они и представить не могли, что он может так взбунтоваться. — Почему? — Потому… потому что ты… ты ошибаешься, отец, и… — Тогда зачем ты пришел? Зачем, зачем он это говорит? Нужно умерить злость. Нужно… И тут до Артура доходит все то, что Перси не может произнести вслух: «Потому что я хочу защитить тебя. Потому что я люблю тебя. Потому что я даю тебе шанс. Потому что я предупреждаю: не выставляй себя на посмешище. Потому что из-за старого дурака твоя карьера летит под откос, и я не хочу, чтобы с моей случилось то же самое». Плотно сжатые губы Перси расслабляются, и, почувствовав на лице теплое дыхание сына, Артур наконец понимает, насколько близко к друг другу они стоят. — Ты знаешь зачем, — наконец отвечает Перси, его голос резок из-за того, что он не может высказать, тело едва ли не вибрирует от того, что он не может сделать. Внезапно сын рывком подается вперед — лунный свет блестит в его рыжих волос — и грубо впечатывается своим ртом в губы Артура. Артур застывает. Не потому что этот поцелуй первый — был еще один, нежнее. Тогда Перси только-только закончил Хогвартс, и они в кои-то веки остались на кухне одни, Артур обнял его и сказал: «Поздравляю, Перси», и Перси ответил «Спасибо», вся гордость за свои успехи куда-то улетучилась, уступив место странной нерешительности. Он быстро поцеловал Артура в губы, и любой бы назвал этот поцелуй целомудренным, но Артур, переживая сильнейший шок, по блеску глаз Перси понял, что это не так. Понимание пришло как удар под-дых, все наконец-то обрело смысл: и то, что Перси много лет не давал к себе никому притронуться, и его отчаянное стремление чего-то достичь, и то, что он всегда в первую очередь приходил к Артуру за похвалой: «Смотри, отец, я лучший по нумерологии», «Смотри, отец, я теперь староста», «Смотри, отец, я...» Артур дежурно обнимал его, говорил какие-то поощрительные слова, а потом снова отвлекался, потому что Фред и Джордж опять сильно шумели, Билл куда-то смылся в компании своих друзей-неформалов, маленькая Джинни плакала, Рон разбил чашку, Чарли обжегся и … Остальные дети привлекали его внимание, делая что-то не так, в то время как Перси был единственным, кто раз за разом, постоянно делал все правильно, и все равно Артур никогда не замечал, что… Нет, этот поцелуй не шокирует Артура не потому, что он второй, а потому что сейчас он понимает, что это значит: Перси сделал что-то не так и теперь отчаянно жаждет его внимания. «Смотри, отец, я ухожу». На одну безрассудную испытующую секунду — когда касание губ Перси кажется… просто касанием губ — Артур задумывается, каково это будет — просто поддаться? Каково будет не притворяться, что он не понимает, что означают эти нерешительные прикосновения к плечу; притворяться, что он не знает собственного сына; притворяться, что он не видит его, и переводить взгляд на других людей, потому что боится… разве сейчас он не чувствует себя виноватым из-за того, что боится собственного сына? Что Перси мог сделать? Теперь Артур чувствует, как все могло бы быть после выпуска — прикосновение губ нежное, а не грубое, как сейчас; тихий голос; мягкая кожа; может, он бы даже улыбался, он отдал бы ему всего себя, потому что Перси всегда отдавал всего себя тому, что больше всего любил. Его тело было бы юным и неуклюжим, бушующие гормоны заставили бы потерять контроль, смывая с лица спокойствие и раскрашивая румянцем; теплые бедра приглашающе раскрылись бы… Артур пятится назад, пока не врезается в стол; он не понимает, почему рот полон слюны, пока не замечает, как Перси, потрясенный, ловит ртом воздух, и во взгляде ясно читается: «Такого я не ожидал». На лице Перси мелькает яростная надежда — сколько раз он видел этот взгляд, когда слишком долго задерживал руку при прикосновении или близко, слишком близко прижимал к себе заболевшего или ушибшегося сына? Он знает, что сменит этот взгляд, как только он отстранится, но разве Перси не понимает: то, о чем он просит, просто невозможно? Артуру трудно отказать любому из своих детей, а особенно… «Нет, Перси», — мысленно говорит он, но вслух нет — просто не может, но Перси все понимает: взгляд медленно затягивает льдом, и идеальный Перси, староста Перси снова берет верх над эмоциями: губы, казавшиеся прежде такими мягкими, сжимаются; румянец исчезает, и лицо кажется пустой оболочкой, на которой холодно блестят прищуренные глаза. «Я не чудовище, — хочется сказать Артуру, — Перси, я не могу…» Странно, но он вообще не думает о Молли. Он лишь мысленно отмечает то, что не думает о ней, и хочет сказать: «Ты мой сын, я не чудовище», отрицая годы невысказанного понимания. Точно так же он пытался отрицать происходящее своими невинными прикосновениями и теперь — судя по лицу Перси — не уверен, правильную ли тактику выбрал. Может, он все-таки стал чудовищем. Перси сделал шаг назад, провел руками по брюкам, будто разглаживая их, а не вытирая нервный пот, и уже привычным резким голосом спросил: — Они вообще по мне скучают? Внезапная смена темы удивляет — с каких это пор Перси стал делать вид, что ничего не происходит? Но Перси не притворяется, вдруг понимает Артур, его взгляд по-прежнему злой, потемневший, полный обиды, но он сдерживает себя, а лицо такое спокойное и решительное, что Артур едва не забывает ответить на вопрос. — Конечно же, мы все по тебе скучаем, — хрипло и поспешно отвечает он. Чувство стыда сдавливает горло, и он не может больше вымолвить ни слова. Перси фыркает, отводит взгляд и поправляет очки. — Ну да. Уверен, как только я ушел, все вздохнули с облегчением. Это не вопрос. Рон и Джинни заняты своими делами, Билла и Чарли как обычно нет дома, а Фред и Джордж ведут себя за завтраком более расслабленно — теперь, когда Перси, с кислым лицом читающего газету или отчитывающего кого-то своим резким раздраженным голосом, нет, за столом можно и повеселиться. — Молли скучает по тебе, — выпаливает Артур, и это правда. На миг выражение лица Перси снова меняется: что-то среднее между любовью и горечью, губы кривятся, и это совсем не похоже на улыбку. — Молли, — повторяет он, и Артур ждет, что в голосе прозвучит злость или насмешка, но слышит лишь теплоту. «Мама». Артур хочет подойти ближе и сказать: «Пожалуйста, возвращайся домой»; он пытается сказать: «Я тоже по тебе скучаю». Перси отводит взгляд и с шорохом достает что-то из кармана. Артур удивленно моргает. Конверт. Артур смотрит на него во все глаза, думая «Какого…», но тут Перси вкладывает конверт ему в руку — бумага холодная и гладкая — и говорит: — Здесь кое-что на Люциуса Малфоя. От удивления Артур вздрагивает и чуть не роняет конверт; Перси улыбается совсем невесело. — З-зачем? — спрашивает Артур. — Ничего особо криминального, — как будто не слыша его, произносит Перси, — но если… если ты прав, то это может пригодиться. Позже. Артур пораженно молчит, и Перси с нажимом продолжает: — Конечно, министр не имеет к этому никакого отношения. Я видел… просто видел… Что? Ну же! Говори! Перси закрывает рот и отворачивается, и уже в спину сына, обтянутую черной министерской мантией, Артур зовет: — Подожди! Но Перси идет к двери, на пороге поворачивается и говорит: — Спокойной ночи, отец. Ты сильно задержался. Артур бросает взгляд на маггловские часы и понимает, что Перси прав. До полуночи всего пара минут. «Молли оторвет мне голову», — рассеянно думает он, но все равно не торопится. Он падает на стул и смотрит на маггловские вещицы, залитые лунным светом, переводит взгляд на ковер, лежащий на столе Перкинса. Часы с тихим звоном бьют полночь, но Артур Уизли, спрятав лицо в ладонях, сидит и не двигается. Конец