Остеотомия

У Пипа ладонь бескостная, мягколапая. Трескающаяся от хлорки и холодной воды, шершавая, но абсолютно, до смешного беспомощная — ни острых когтей, ни хватки кулака. Если сжать кисть посильнее, неокрепшие пястные кости наверняка сместятся. Если сжать посильнее и приказать, чтобы молчал, он будет ходить молча с опухшей ладонью, пока взрослые сами не заметят. Спустя месяц, когда гипс всё же решат снять и пару недель, за которые рука его чуть окрепнет, всякий смысл в ней потеряется — теперь она едва сжимает перо, неохотно скрипя деревенеющими фалангами. — Сэр доктор сказал, что ничего страшного, всё это от неправильно сросшейся кости, такое случается! — Пип щебечет, профессионально игнорируя унылый взгляд и преувеличено бодро хватается за кукольно-голубой чайник. Ладонь пластиково сгибается, делая его похожим на человечка из лего набора. Безвольного. С кистью, которую дети до трёх лет охотно потянут в рот и откусят. — Только нужно будет провести осте…остемо-мо? Остеотомию, вот так он и сказал. — Че он сказал? — Ох, он имел в виду, что мою руку сломают снова, только теперь проследят, чтобы она выросла ровно! — Круто. Ломать кости круто. Только не себе и не на приеме у занудных умников, а в драке, сворачивая грешникам шеи или откусывая любопытные носы. Пип умудрялся извратить даже самое пацанское занятие и бесил-бесил-бесил, заставляя хвостом бешено подметать пол. Филипп продолжает говорить, как заезженное бабушкино радио с залипшей кнопкой включения и новости его, повторяемые в пятнадцатый раз, навевают только уныние. Дэмиен устал от них еще во второй раз. По правде, приходить к Пипу, зная наперед каждое его действие, становится высшим испытанием терпения. Кипяток льётся мимо чашки. Заношенная туфля чиркает по натекшей луже, скользя, но не подворачиваясь. — Ох батюшки. — Торн провожает упавшую сервизную кружку и многозначительно хмыкает, играясь с осколками гибкой кисточкой. Филипп британец до мозга костей, пьющий чертов английский завтрак на обед, не понимающий адский американский диалект и будь у его бомжацкой семьи лишние центы — наверняка играющий бы в крикет. Дэмиен понимает, почему дома почти не видел британцев. Па наверняка их также не выносил. — Тебя ведь не задело, прости, такой неуклюжий, — Пиррип рассыпается в извинениях, как сервизная чашка и торопливо подметает осколки. Дэмиен ловит отлетевшую ручку, плотно обвив шершавым хвостом. Не думает, спрашивая безразлично: — Хочешь сломаю? И ждет. Как человек, проводивший эксперимент десятки раз и в каждый с энтузиазмом верящий в новый результат, если немного изменить переменные. Сегодня, например, Пип разбил сервиз сам, а значит что-то изменилось. Он изменился. Он д о л ж е н. — Что? — Руку, — осколок летит под ноги одним точным броском хвоста. Клыки зудят, обгрызая омертвевшие чешуйки с губ. — Сползаешь к своему доку быстрее. Дэмиен поднимает глаза. Пип улыбается. Робко приоткрыв рот с желтоватыми от чая зубами и сразу захлопнув, сжимая губы так плотно, что те почти перестают читаться на лице. Он улыбается и старается скрыть мелькнувший образ понимания, традиции есть традиции и чаепитие — это время для отдыха. Ему не стоит трястись от страха, что его руку снова сломают, на чаепитие никто так не делает. Но он боится. И сам не замечая, обнимает свою бесполезную культяпку. Это говорит за него лучше, чем любые слова. — Британцы все такие? — хмыкает Дэмиен. — Какие? Джентльмены? — Пиздаболы. Дэмиен видел, как его скручивают в рогалик, заламывая руки и за бока щипая по-детски, не сдерживая силы, а значит до синяков больно. Пип не кричал даже — пищал, как зовут обычно слепые котята. Хуже было, что не пытался даже отбиться. Абсолютное смирение от мозга до тела, отрезающее в нём инстинкт выживания. Дэмиен не мог понять ни тогда, ни сейчас, как можно было отравить в себе волю настолько радикально. — Дэмиан, это было грубо, не говори так за столом. — он наконец садится, кукольно ровный и механический в каждом движении. Сахар серебрится на столе крошками. Торн цепляет его пальцами и слизывает, не морщась от пыльного привкуса. Пыль давно живет здесь собственной жизнью, собираясь в гнезде сахарницы и сдуваясь из неё мелкими пауками, когда Пип решает, что самое время попить чай. — Не указывай будущему правителю Ада. — Даже Королева Британии покорна этикету, мой друг. Передай мне, пожалуйста, сахар. Пыльный клубок ловится щипцами и тонет в пустом кипятке. Дэмиен пьет кровь с ранки на разбитой губе и подпирает подбородок. Ему хочется сжечь это место дотла, но тогда Пип расстроится, что больше не может проводить чаепития. Когда он расстраивается, весь их прогресс скатывается в ноль и приходиться начинать заново. Иногда он хочет начать заново с того момента, когда они впервые встретились. Ударить себя по губам и никогда не сказать: — Пип. Я заберу тебя в ад и ты будешь играть со мной, когда я захочу. — Дэмиен думает тогда — если я научу его драться, будет веселее. Мы сделаем ему настоящие когти и выпилим клыки. Однажды, может, у него даже отрастет хвост, а ноги изогнутся минотаврскими копытами. Пип был свежей глиной — в Аду достаточно огня, чтобы запечь из него, что угодно. — Было бы замечательно, я с радостью приду к тебе в гости! В то время он собой гордился. Сейчас Дэмиен уходит, закрывая за собой дверь. За дверью нет ничего, кроме ночного холода колорадской пустыни и безлюдного, заморенного воя потерянного Лимбо. Песок здесь совсем не как в Аду, скрипит на языке привкусом серого чая. Отливает фарфоровой крошкой, забивается в нос. Дэмиен Лимбо решительно не любил, как не любил возиться с Пипом, застрявшим на передержке ненужной кошкой, но Пиррип при жизни, ещё когда рука у него сломана не была, имел неосторожность пообещать: — Конечно, ты мог бы забрать мою душу для церкви Сатаны когда-нибудь. По правде, я совсем не понимаю, нужна ли она мне. И белыми нитками привязался, приклеился за ним хвостом. Душа, как оказывается, была нужна. Только вот что делать с ней, не знал и сам сын Сатаны.