с началом весны.

жизнь должна кончаться на грани весны. так всегда казалось. ну типа символизм-похуизм или что-то такое. почему жизнь не закончилась до сих пор — серёжа за все восемнадцать так и не понял. не то чтобы хотелось, но и против он не был. весна одна за другой — ничего. каждую весну серёжа безудержно — пьёт, влюбляется и держит за руки тысячу людей вокруг. ничего не меняется с периодичностью в несколько лет — даже грустно. февраль он, как обычно, не помнит. глушит антидепрессанты с водкой — да, я знаю, так нельзя, и что — ещё и занимается социоблядством. оно уровня «о, ваня» и никак не реагирует на внешние раздражители. серёже плевать. он знает — ничего дальше не будет, даже от самого себя ожиданий ноль, так что можно молчать и строить из себя клоуна. как всегда. как обычно. больше ничего и не хочется. ну типа… жить? нет, слишком энергозатратно. серёже нравится по-другому — побеситься с людьми и полежать на кровати сорок восемь часов. от себя мерзко. конечно, другого определения не придумали человеку, страдающему от собственной бесполезности и желания стать важным хоть для кого-то. «навязываешься», — думает серёжа. и все равно хватает за руки перед камерой. жизнь кончается с началом весны. он сам — закончился уже. значит, и терять нечего. ему бы давно сказали. ваня молчит. ваня отводит глаза, перед камерой — «кудрявый, отъебись», и серёжа не может не думать. иногда. в перерывах между гляделками с потолком. иногда даже кажется — серёжа выигрывает. серёже вдруг больно и странно, как будто играют с ним. ирония — играет он. ирония два — в кошки-мышки сам с собой. и серёжа следит. каждый раз между переглядками с камерой — ты закрываешь лицо волосами, ты хрустишь пальцами, ты… ты боишься меня. ты — единственный, на кого я смотрю. серёжа не может отвести взгляд, когда он пьяный растекается по дивану. укладывается щекой на жёсткий подлокотник, свернувшись неестественной улиткой — серёжа молчит и нервно сглатывает — «могу предложить свои колени». нелепо пытается втиснуться на подлокотник рядом — ваня двигается к самому краю, черт, он это видит, он на это обращает внимание, он сейчас пошлёт нахуй, что ты творишь, идиот — и запускает пальцы в волосы. вот сейчас. все закончится просто ужасно. серёже будет безумно стыдно. ваня просто прикрывает глаза и подкладывает под голову локоть, утыкаясь носом в изгиб руки. коля давится водкой и непониманием — и че это за хуйня ещё поебитесь. — мож и поебемся, тебе какое дело, отвернись, — серёжа неловко поводит плечами, когда ваня смеётся и прижимается затылком к бедру. серёжа залпом выпивает почти бутылку, когда ваня трезвеет и отсаживается на другой край дивана. сначала — все хорошо, просто отпускает; потом, через сотню шуток один на один с колей — пиздец. серёжа думает — «навязываешься». тянет дым из почти сдохшего пода и заливает водкой, не выдыхая. выдыхать вообще вредно, оказывается. если выдохнуть — ты ещё жив. и произносишь слова. и творишь хуйню. и пытаешься вывалить свою больную привязанность людям, которым это не нужно. идиот. привязанность внутри растёт с каждым вдохом, шар скоро заполнит комнату, шар тянет в сторону обниматься, трогать, трогать, трогать, может даже поцеловать, это ничего не значит, это приколы, я шучу… мне больно. не смотри на меня, пожалуйста. ваня тупит глаза на балконе и не смотрит. как и просили. серёжа больше не шутит. рука замирает, так и не дотронувшись до локтя. так бы — притянуть за плечо, вжать в себя, у тебя волосы так круто пахнут, знаешь, ну, кофе и водка, да ты сам классный, ты невероятный, вань, ванечка… и — мне до безумия страшно. серёжа жмурится на секунду и стряхивает пепел сигареты прямо на пальцы — больно. не так сильно, даже не ощутимо. тело медленно деревенеет. до весны ещё пара недель. жизнь точно скоро закончится. ваня на секунду цепляет пальцами чужие — серёжа дергается, выбившись из собственных мыслей. ваня не поднимает глаз и выходит. чёртово тело отказывается ощущать. какие сейчас, на темном балконе, в одиночестве его руки? не помнит. и — блять. и — это пиздец. серёжа неделю смотрит в потолок неотрывно. в груди саднит и сжимается. хочется притянуть к себе подушку, смять ее так, чтобы та приняла очертания, но — не хочется. совсем ничего. у вани проскакивает одна шутка в телеге — «че член тебе скинуть?». хоть тут серёжа уверен — нет. скинь лучше фотку, где ты улыбаешься. мне не хватает тебя или твоего образа — не разобрался. на костяшках фантомно появляется ледяное касание, и уже не хочется мыть руки. в целом не хочется вставать в душ. да и просто вставать. грязные волосы кое-как получается собрать в хвост, когда нужно открыть дверь и слушать «с днём рождения». и улыбаться искренне — ты пришёл. серёжа обнимает его и не думает ни о чем. просто вот так хорошо. можешь ничего не дарить. спасибо на этом. ваня, который почему-то устраивает ладони поудобней-покрепче у плеч и носом скользит по шее — непонятный то ли подарок, то ли шутка. сейчас все хорошо — следующим утром окажется, что дом заминирован. серёжа подорвётся. он ощущает это, подстраивая дыхание под расправляющиеся рядом лёгкие. вдох — четыре, выдох — пять, рваный перерыв и по кругу. — не стоило, — прячет руки в карманы, отходя на приличное. ваня неловко переминается с ноги на ногу на пороге — я даю тебе уйти, иди, я сделаю тебе плохо, я же навязчивый. уходи. я тебя умоляю. хочется держать его руку, хватать пальцами за подбородок, очерчивая острые скулы, убирать волосы — всего да побольше. — не пизди, — ваня вздергивает подбородок, пытаясь убрать волосы. и: — выпьем? все это, бля, ну, с собой типа. серёжа, чуть улыбнувшись, кивает. плакало его одиночество. даже с потолком доиграть не успел. надо туда глаза налепить. много глаз. они все будут смотреть и смеяться — ты со своей нежностью уебищной можешь проваливать. серёжа пытается убрать на кухне хоть что-то и думает — зачем ты приехал? мы почти не общались в последнее время, — ночь на попиздеть за жизнь в дисе не в счёт — ты все показал этим, я больше не лезу. ваня на кухне мешает ему текилу с водкой и поднимает бокал за здоровье. серёжа мысленно пьёт за самоконтроль. сядь ближе, прижмись ко мне, позволь обнимать тебя целые сутки. — а ты это, сам как? — нелепо вкидывает на втором бокале между желанием расплакаться и выкинуть из дома все стулья. слушать его приятно. почему-то решительно всегда. серёжа не может. ничего он уже не может. он просто пропал. — я, — ваня выдыхает, опуская глаза. пальцами в волосы и поправить у лба. — я не могу разобраться, и мне страшно. — в чем? — серёжа непроизвольно подаётся вперёд. хоть слово чужой боли, и он заобнимает его до смерти. серёжа кидает взгляд на тонкие запястья — господи, зацеловать каждую косточку. почему ты такой прекрасный. почему я такой урод. — в тебе, — ваня задумчиво вертит бокал по столу. — я не понимаю… я не знаю… мне сложно. я что-то чувствую, и это, бля, тяжело короче. — что ты чувствуешь? серёжа болезненно закрывает глаза. нет. не чувствуй, тебе не понравится. не чувствуй, ты оттолкнёшь. не чувствуй, ты… такой красивый. чувствуй. пожалуйста. ваня смеётся. — понятия не имею. серёжа уже не может держаться. схватить за руку сильно, почти у запястья, обрывочно огладить кожу, податься вперёд — нет, встать — нет, что сделать, что сделать, я все понимаю и чувствую так много, возьми меня за руку. ваня подаётся вперёд, замерев в сантиметре от чужого лица. снова нерешительно опускает глаза и ведёт языком по губам — серёже бы перехватить, сжать его всего, и к себе на колени. серёжа стекает пальцами по его щекам и целует. если он покажет своё нутро — напугает. ваня и так не может разобраться в себе. не нужно ему разбираться ещё и в таком глупом серёже. глупость так и сочится, когда вариант зацеловать чужую шею до посинения кажется единственно правильным. ваня почему-то не сопротивляется, напротив — потворствует пиздецу, откидывая голову. серёжу от эмоций тошнит. хочется проблеваться и плакать, когда он сидит рядом, припечатавшись боком к плечу. ничего уже чувствовать не хочется. и все равно — так много хочется, что от самого себя страшно. ване тоже. ваня не понимает, как на себя реагировать, и дергается от каждого прикосновения — серёже больно, из-под пальцев медленно кровь сочится — ты отвратителен, ты пугаешь. ваня решительно тянет его за ладонь, опуская себе на бок — «я ничего не понимаю, но я не против». «пока что», — добавляет серёжа. и совершенно не хочет сопротивляться. в квартире пахнет кофе и водкой. от мяты ничего не осталось. серёже безумно стыдно, когда он закрывает дверь. утром ему уезжать. в голове только — почему ваня не помещается в чемодан. ему хочется рассказать все что угодно в голосовом, чтобы оно было шесть часов, чтобы все равно, чтобы — говорить. и — только с тобой. серёжа прикрывает глаза, опускаясь на смятые простыни в пять утра. засыпать смысла нет. убираться тоже. закинуть в рюкзак пару вещей — ещё куда ни шло. рюкзак закончился. у него день рождения. блять. с праздником что ли? в глазах все плывет и теряется время. остаётся только — ваня. и — будь со мной рядом. серёжа открывает телегу — «Возвращайся быстрей что ли, мне, кажется, реально нравится такое налаживание отношений». через пару минут — «Бля это пиздец мы реально сосались?» и — «Ладно, мне все ещё нравится». серёжа улыбается так, что на неделю вперёд хватит. знал бы, как ему это нравится. что угодно. только бы связать это с ваней. не дав себе подумать, пишет — «ты спросил про фото члена, кинь лучше где ты улыбаешься))». от вложения что-то ухает в горле и слезятся глаза. вадя охуеет, когда увидит заставку. и — как же плевать. жизнь кончается на грани весны. февраль тоже скоро закончится. серёжа надеется, что он не закончится сам. сейчас хотя бы есть смысл. (смысл — болеть без тепла чужих рук).

но я в красивой рубашке надушенный модным лакостом мне до безумия страшно но давай увидимся просто.