Только ты

Рюноскэ понимает, что с Ацуши они проводят слишком много времени вместе для невлюбленных. Потому что когда пальцы во время прогулки так неловко, но естественно переплетаются с чужими — это уже не дружба. Потому что когда губы Ацуши мажут на прощание по скуле Рюноскэ, а тот только и в состоянии, что совсем глупо думать о том, что губы у него очень мягкие и наверняка со вкусом сахарной пудры — это уже переходит любые границы. Он и сам переходит любые границы, когда вышибает из самого себя все силы на тренировке. Падает без сил, уставший, яростный, а все равно — жжёт. Внутри, в районе сердца так сильно жжёт, что он бы рад его вырвать, да только не знает, как дотянуться. Рюноскэ глупо не понимает, почему так ноет внутри, а потом идёт на ещё одну встречу с Накаджимой. Тот тянет его под локоть в милое кафе и щебечет что-то себе под нос. Акутагава не слушает не слушает не слушает, а смотрит на его мягкие губы, а тот беспокоится и прикладывается ими к холодному лбу — как у покойника; Акутагава сам по себе скорее напоминает покойника, нежели человека [а в груди для него сжимает непозволительно сильно] — и становится совсем плохо. Рюноскэ уходит, сославшись на боль в животе. Ничего у него не болит, только тянет где-то под солнечным сплетением, и он опять выбивает из себя всю дурь. Загоняет. Лучше не становится, ему жарко-душно-млостно-неспокойно. Он смотрит на зеркало в ванной и замечает, что губы совсем не такие, как у Ацуши — тонкие, сухие и в кровавых корочках, а его, наверное, на одно только прикосновение — Рай. Акутагава разбивает зеркало в ванной и грызёт губы до кровавого месива. А потом Гин, его умница Гин спрашивает: "почему бы тебе не признаться?". Он пытается злиться, но она смотрит так непонятливо и без какой-либо шутки, что у него просто не выходит. Он пожимает плечами, думает непозволительно громко и наконец выдыхает. — А я не умею. Гин пожимает плечами так просто, будто бы и думать тут не надо было. Выдыхает измученно: поцелуй его. Сама убегает на свидание, и Акутагава почти не удивляется, когда вечером она вваливается домой с Хигучи, уверенные, что он спит. Ему бы и надо, но он все думает о том, что целоваться не умеет. Как и говорить. Как и проявлять заботу. Наверное, поэтому его так дергает, когда Ацуши нежно касается упавших на глаза волос; когда сам добавляет ему сахара в кофе; когда читает вслух. Акутагава не привык, у Акутагавы одна реакция — неприемлемо. Недоступно. Не для него. Он бьет, бьет, бьет, бьет. Тренируется как никогда много. Его хвалят, а он и не слушает, только глупо думает о том, что в груди стало очень-очень тесно для его маленькой тьмы и страшных образов прошлого. Потом он как будто бы ненароком спрашивает у Чуи: "а ты знаешь, как целоваться?". Чуя смеётся и говорит, что учить не будет. Рюноскэ смеётся вместе с ним и думает, что его учить и не надо, но он бы не был против хоть какого-то жалкого пособия. Перерывает все сайты вечером, читает глупые романтичные книги. Закатывает глаза. Везде описываются мягкие, шелковистые губы. Везде все умеют целоваться так, как будто единственное за всю жизнь и делали. Сухие и обкусанные не целуют никто и никого, и это — классика. Его губы все ещё остаются сухими, жесткими и кровавыми. Акутагава бьет ещё одно зеркало, пьёт непозволительно много кофе и проклинает то, что его растили чудовищем. Чудовища не умеют любить, а ему, сломанному и неправильному, так хочется. Но он не может. Быть плохим в этом — тоже не хочет. А потом он опять идёт с Ацуши. Свиданием, вообще-то, это никто не называет, но Рюноскэ тратит кучу времени на укладку. Лежат некрасиво. Он растрепывает их и идёт так, окончательно отчаявшись. Думает, что его, в принципе, никто и никогда не полюбит, а он потерял любое спокойствие с этим чертовым Ацуши. Думает — раз говорить не умеет, значит и правда просто поцелует, а потом они разойдутся. Раз и навсегда. И у Акутагавы опять будет одна цель, одно желание, один смысл. А Ацуши он убьет, но, вообще-то, больше эта мысль не симпатизирует. Он не хочет, боится и проклинает себя за то, что что-то внутри заставляет думать о таком. Хочется дать себе пощёчину, но потом он замечает вдалеке Накаджиму, такого радостного, светлого и любимого. Он думает "ну почему ты такой, ну зачем, ради чего…" А потом вместо приветствия целует его. Выходит откровенно плохо. Они сталкиваются зубами, Ацуши не отвечает, его губы не такие мягкие, как должны были быть. Акутагава отстраняется, выпрямляясь — аккуратно убирает руку с щеки Накаджимы, как будто бы и не касался так нагло и самоуверенно. Рюноскэ думает, что его должно отпустить, но мысли мучают ещё сильнее. Почему ты такой? Почему ты не ответил? Почему твои губы не мой Рай? — Прости, — выдавливает из себя Рюноскэ, и это звучит так надрывно, будто бы сейчас он распадётся на части. Злость и правда улетучивается куда-то в сторону, остаётся одно чистое отчаяние, от которого хочется завыть. Все просто. Чудовище подумал, что может любить; чудовище подумал, что умеет любить. Чудовище этого не умеет. И он разворачивается, мрачный и угрюмый. Сейчас бы уйти, а потом — опять загонять себя. Задыхаться в кашле, в крови, драться как будто бы желая смерти, найти Дазая — бить, бить, бить. За то, что заставил поверить в то, что он — чудовище. За то, что показал, что Ацуши — особенный. И правда особенный, но, наверное, не для него. Для Рюноскэ особенных нет, не должно было быть, а это все — глупая ошибка, он сам себя подвёл, заставил считать, что мог почувствовать. Дал глупую надежду, чтобы следом — разбиться об нее. Но чужая обманчиво хрупкая рука так нежно касается плеча, Накаджиме так нежно произносит его имя, что все рушится опять, и Рюноскэ точно не готов к этому заполошному, но уверенному шёпоту. — И я тоже, Рюноскэ. Ацуши не говорит «люблю», но Рюноскэ понимает это только по его красивым, невинным, любящим глазам. Любящим его. И Акутагаве так глупо хочется спросить «зачем», но Накаджима так правильно зарывается рукой в волосы, что он не находит сил выставлять себя таким беспомощным опять. Только улыбается, тянет уголки губ вверх, и думает, что это, должно быть, так некрасиво, уродливо, чудовищам ведь никогда не шло. — У тебя красивая улыбка, — пожимает плечами бесхитростно Ацуши. Рюноскэ не знает, правду ли он говорит, но так хочется в это верить, что он просто кивает, улыбаясь ещё шире. Смотрится необычно; он не помнит, когда так ярко улыбался в последний раз, но Солнце — Ацуши, его любимый Ацуши, — светит ему нежно в ответ, и он правда теряется, солнечные лучи его слепят, но так комфортно даже сейчас, когда он ничего-ничего не видит. — Я не умею целоваться, — зачем-то наконец выдыхает. Ацуши тихо хихикает, но так естественно и приятно, что Акутагаве впервые кажется, что над ним не хотят насмехаться, а только наоборот: нежно любят. Его никто и никогда, на самом деле, не любил ведь, а теперь его волосы перебирают, его обжигают тёплым дыханием, пока его холодные ладони оглаживают чужую — родную, — тёплую спину. В его руках Ацуши доверчив и расслаблен, и он, впервые за долгое время, тоже расслабляется. Не напрягается больше, и чувствует, как в душе попускает, как петля на шее расслабляется, и он может свободно дышать. Уже не печёт, но так хорошо греет, как будто бы вокруг — зима, а они с Ацуши греются в теплом доме у камина, и никто им не в состоянии помешать. Ему впервые не хочется себя изводить, отдирать кусочки от души, чтобы выкинуть, чтобы заставить чувствовать себя монстром. Рюноскэ хочет оставить себя — настоящего, такого, каким должен быть— для Ацуши. Хочет себя для него такого же открытого, искреннего, доверчивого, мол, вот мое сердце — бери, бери. Если хочешь — бей его, если хочешь — растопчи и выкинь, если хочешь — возьми и бережно храни, только позволь мне отдать его тебе, я так хочу и совсем не боюсь, пускай берет дрожью по коже, но это только потому, что не привык; я хочу быть твоим, ведь ты — уже мой, абсолютно и полностью, так наивно смотрящий на меня своими красивыми глазами. Вот бы застыть в этом мгновении, вот бы нас нарисовали на картине, чтобы вечно быть такими счастливыми, как нельзя было никогда. — Я тоже, — отвечает ему в ответ Ацуши, и его горячее дыхание обжигает прямо губы, обкусанные и сухие. Но Накаджима опускает взгляд, смущается так ярко, что щеки светятся пунцовым, а потом — резко прижимается своими губами у его, прикрыв глаза и смущаясь так ярко, что Рюноскэ это буквально всем собой чувствует, проникается чужой дрожью. Ацуши целуется отчаянно, жадно и осторожно, что Акутагава наконец понимает, что не один чувствовал, как скребёт под рёбрами после каждой их встрече. Два глупых влюблённых дурака, которые так заслужили друг друга, которые так правильно сошлись. Про такое не пишут в книгах, такие фильмы не снимают, их любовь — чистая, бесконечная нежность, пускай так много крови на их руках уже, пускай столько ее еще будет. Они целуются неумело, просто прижимаются друг к другу так неумело, так глупо, что кажутся совсем беспечными, совсем юными — наконец теми, кем и являются. И Акутагава чувствует: губы у Ацуши совсем-совсем мягкие, чистый шёлк. И целуется он нежно, отвечает ласково под его аккуратным, брежным напором. Наконец в голову приходит мысль: «да, правда, вот и Рай». И хочется покачать головой, рассмеяться громко, по-идиотски — зачем ведь так убегал, чего так боялся стать счастливым, когда до этого — всего-то руку протянуть? Щеки краснеют уже у обоих, когда Рюноскэ находит руку Ацуши и переплетает свои пальцы с его. На улице ветер и холодный вечер, но им так тепло, что совсем не тянет прятаться в четырёх стенах. Им бы навсегда застыть вот так, влюблённо и счастливо. Жаль, что не суждено — однажды они вновь станут врагами, однажды Ацуши перестанет читать ему вслух, а Акугатава вновь насчёт считать свои губы слишком сухими и будет доводить себя до обморока, лишь бы потушить жажду любви внутри. Может, у них и не будет такого хэппи-энда, как в глупых романах, но пока они сейчас целуются, им плевать на все остальное, им и не надо ничего другого. Пускай, что счастья так мало на фоне страданий, оно все равно — яркие лучи солнца, тёплый рассвет, весеннее небо. Однажды у них все будет плохо, но сейчас, пока между ними так трепетно пролетают искры любви, у них все — замечательно. Потом они целуются ещё раз и Акутагава думает, что, возможно, у них все-таки будет хэппи-энд