Что ты видел, когда умирал?

У самого горизонта шумят фейерверки, осыпаясь на головы огненной крошкой, у самого горизонта пылает пламя, у самого горизонта край обрамлён алым. Джордж смотрит на него скучающе сквозь паутинку трещин на линзах очков. У людей по ту сторону океана вечно неспокойно. Ветер с их стороны приносит пепел сожженных наций, волны, касавшиеся их проклятых земель, солёные от пролитых слез, тучи тяжелее и темнее, их дождь грязно-серый с примесью пороха. Их земли подобны своим обитателям, они носят боевые шрамы: кратеры там, где раньше стояли города, пустыни там, где раньше цвела жизнь. Их земли страдают во власти хаоса. Земли Джорджа дремлют, убаюканные стабильностью и сладким забвением. В этом мире война - аксиома, в этом мире война - двигатель прогресса. Но Джордж не знает об этом, в его владениях нет живых, способных рассказать. Конечно, иногда они приплывают, лица, смутно знакомые его прошлому. Он помнит о них так мало. Они почему-то не спешат напоминать. Он помнит, как много значил для него мальчик, рождённый в огне, мальчик, у которого огниво в сумке всегда было важнее продовольствия и зелий, мальчик с волосами, чёрными как смоль и отчаянно ярким пламенем жизни в глазах. Когда Сапнап навещает его, в его взгляде нет даже тлеющих углей. Джордж помнит, что глаза Сапнапа должны сжигать, но они проливают соль и воду, губительную для любого огня. И кольца на его руках: одно золотое, ярко-желтое, как самое ласковое летнее солнце, второе переливающееся, словно плёнка бензина на поверхности лужи - оба безучастно холодные. Он помнит Бэда, вечно следующий за ним запах шоколадного теста и нечто по-родительски ласковое в нотациях. Помнит, как чувствовал себя в безопасности рядом с его массивной демонической фигурой, когда на поле битвы в ушах звенело от лязга мечей и свиста пролетающих так близко стрел. Теперь Бэд действительно похож на демона, в его движениях есть хищник, его плащ, несвойственно бледный, пропитан духом подвальной плесени и кровью. И Джордж совсем не чувствует себя в безопасности, смотря, как тот оставляет на острове семена раздора, что отравляют почву и расцветают красным. Он помнит, что никогда по-настоящему не дружил с Томми, что этот надоедливый ребёнок раздражал и будто бы являл собой первородный хаос. Томми спокойный и тихий, словно устал так сильно, что сил хватает только не закрывать глаза. И в его спину, Джордж чувствует, всегда хрипло дышит смерть, червями шрамов вгрызается в кожу и молью выедает цвет из волос. Он не отвечает на вопросы и списывает усталость на проблемы с Вилбуром. О нём Джордж помнит только крики толпы и привкус пепла на языке. Да, в его владения забредают люди. Но никто из них никогда не говорит о том, что происходит за океаном. Джордж видит войну намёками: в шрамах на коже и царапинах на броне, в шатких походках, в горизонте, пылающем огнём и фейерверками. Никто не смеет принести её на остров, на крохотный кусочек мира и спокойствия, потерянный в океане. И именно этот вакуум, эта неизвестность дают Джорджу возможность быть счастливым. Он просто призрак - лёгкий, свободный от бремени воспоминаний, парящий безмятежно вдоль лесных тропинок, что зарастают яркими шапочками мухоморов. Война идёт где-то за пределами доступного ему мира, далёкая, там, где она разливает на землю кровь, никогда более не вырастут грибные поля. Джордж счастлив почти абсолютно. Но только колкая тревога воет в нём по ночам. Кошмары. Чёрные коридоры с дорожками редстоуна. Стена кипящей лавы. Он не может видеть, что скрыто за ней, но оно... Оно его видит. Смотрит с отчаянием и скулит сквозь улыбку.

***

У самого горизонта шумят фейерверки осыпаясь на головы огненной крошкой, у самого горизонта пылает пламя, у самого горизонта край обрамлён алым. Джордж смотрит на него скучающе сквозь паутинку трещин на линзах очков. У людей уже давно не было так беспокойно. Но это не его проблемы. Его проблемы - густые тучи и влажный воздух, предвещающие скорый дождь. Ливни красивые, ливни отстукивают музыку по крыше и листьям, приносят прохладу, прибивают к земле пороховую пыль. Но каждая капля для хрупкой призрачной кожи - стеклянный осколок. Так что Джордж прячется в своём крохотном домике с крышей в форме грибной шляпки, идея полностью Сапнапа, и в этом тоже будто бы есть потайной смысл, ускользнувший безвозвратно из его воспоминаний, и смотрит в окошки на серость неба и злобу волн, и горизонт, что упрямо продолжает гореть до самой ночи.

***

После захода солнца маленький островок неизменно поглощает в своё липкое нутро темнота. Она, столь густая, что осязаемая почти, обволакивает бархатом и убаюкивает стрекотанием сверчков за тонкими стенками. Свечи и факела, периодически поставляемые Джорджу его редкими гостями, такие слабые, что практически бесполезны, и только раззадоривают её сильнее. Так что мельтешение огонька, подкидываемого беспощадными волнами, Гоги замечает ещё когда тот блестит крохотной точкой на самом стыке водной и небесной гладей. Кто-то плывёт к его острову. Ливень и морская пена заливают лодку в отчаянных попытках утянуть на дно. Судно ползёт сквозь злобу стихии вслепую, Джордж смотрит на огонёк несколько минут со странным ощущением нереальности происходящего. Кому могло прийти в голову навестить его в такую погоду? Предвкушение и тревога сливаются в одно: острое, кусающее рёбра и позвонки, пока он зажигает поспешно всё, что только может источать свет. Может это Томми? Он иногда приплывает неожиданно, топит грусть в ромашковом чае и словно в трансе играет на гитаре смутно знакомый Джорджу гимн по несколько часов подряд. Вяжет посреди поля, рассказывает что-то глупое и бесполезное.... Или Скеппи? Бэд говорил, что тот немного болен, но обязательно навестит, когда ему станет лучше. Джордж помнит его смешные визги и этот влюблённый взгляд, которым он одарял демона, когда тот практиковался в метании ножей или уходил с рогатой головой в готовку. Фигура в его дверном проёме не похожа ни на одного из его прошлых навещающих. Макушка почти касается потолка, зелень ткани висит тяжелым от влаги балдахином на сутулых плечах, истекая грязной капелью на пол. Броня блестит магией зачарований. И меч. Джордж сглатывает почти испуганно. Никто никогда не приносит на его остров оружие.

***

- Джордж, это очень важно, ты видел его? - Видел кого? В Крыльях Квакити по прежнему Солнце и тёплая любовь, вот только трясутся они слишком уж напугано, и лицо такое странное: мёртвое по одну сторону шрама и живое по другую. Он был последним, кого Джордж видел при жизни... Кажется. Почему тогда он помнит Кью совсем другим? Кью из его воспоминаний никогда не умел звучать серьёзно. Кью из его воспоминаний никогда не носил рубашек. Кью из его воспоминаний был живым целиком и будто бы даже чуточку больше. - Дрима. Ты должен был видеть, его заметили уплывающим в этом направлении. Холодные ладони на плечах сжимают и дергаются непрерывно, царапая металлом колец. Их так много, думает Джордж. Когда-то в Квакити было так много любви. - Кто-то проплывал мимо на север пару дней назад, - Джордж не умеет врать. Но сейчас он смотрит в некогда родные глаза, и голос его не дрогнет ни на мгновение, - но ни один человек не останавливался на острове. Возможно, слова даются ему так легко, потому что это и не ложь вовсе. На острове в ту ночь не было людей.

***

Джордж не помнит о Дриме ничего. Совсем. Дрим - пустота и вакуум, чёрная бездна, посмотришь слишком долго и будто бы пустеешь изнутри сам. Он выглядит опасно. Тело - облепленный кожей скелет. Волосы - поля с травой, увядшей в великой засухе. Лицо - зеркало, разбитое в пыль и склеенное криво вновь трясущимися, режущимися об осколки руками. Он несёт лик войны каждой клеточкой тела... Джордж думает об этом, прижатый к стене цепким изумрудным взором. О том, что если надеть броню с сутулых плеч, не отмоешься от кошмаров и крови. О том, что пыль сгоревших наций навечно у него под ногтями. О том, что Дрим не пахнет порохом. Нет. Это порох пахнет им. И всё же, Джордж терпит жжение воды на коже и помогает переодеться, жертвует зелья, жертвует припасы, жертвует собственное достоинство и врёт Кью. Дрим возвращается снова и снова. Джордж боится этих дней. Но всё равно упрямо ждёт. Потому что Дрим - яд и наркотик одновременно. От его слов, даже самых невинных, жарко, как в лихорадке. Когда он говорит, что скучал, ему хочется верить, пусть Джордж и не помнит, чтобы они встречались раньше. Когда его пальцы с сухой, криво заросшей кожей касаются щёк, хочется представлять, что нет в мире ничего приятнее этих прикосновений. Когда он прижимается, утыкаясь носом в шею, и плачет без влаги, сухими задыхающимся всхлипами, хочется видеть раскаяние и красоту в его душе, хотя каждый раз, когда он покидает остров, у самого горизонта пылает пламя, и край его обрамлён алым. Джордж не отказывает в объятиях, Джордж сгорает в поцелуях. И он даже не пытается врать себе о таком простом, но таком пугающем факте. Если бы Дрим сказал ему, что любит, он бы отдал ему всего себя без остатка. Но Дрим всегда отстраняется первым. Дрим всегда говорит ему, что скучает, смотря словно мимо. И Джордж видит, как он сжимает нервно рукоятку меча каждый раз, когда пересекает порог. В лезвии отражаются испуганные карие глаза в посмертной белой поволоке. Но всё равно продолжает пускать его на остров и врать Квакити, и сгорать в поцелуях, и ждать признаний, адресованных не ему. В руках Джорджа, лёгкого призрака, лишённого бремени воспоминаний и обид, его замершее, но ласковое сердце. В руках Дрима топор мира, книга воскрешения и осознание, что это - всё, чего он достоин в жизни - пустая оболочка того, на кого он молится ядовитым языком, того, кто провёл в Лимбо целую вечность и не сможет его простить. Этот Джордж никогда не заменит настоящего. Настоящий Джордж никогда уже не посмотрит на него с таким трепетным теплом.

***

Лезвие над головой блестит слезами десятков убитых и раненых им когда-то и Джордж закрывает глаза, чтобы не видеть холодное липкое море синего. Целый океан, но пахнет не йодом, а медью, и стекая к ногам не пенится игриво белыми пузырями. Словно испорченная кассета, его мозг крутит обрывки воспоминаний, что всё ярче и ярче с каждой утекающей каплей крови. Война за независимость Л'манбурга. Не важно, сколько у тебя козырей в рукаве, в ближнем бою, когда есть только металл и ярость, все равны. У Вилбура была цель ближе. Но когда умирает Джордж, вместе с ним умирает что-то под фальшивой улыбкой на керамике. И эта смерть, первая смерть, самая яркая, мучающая кошмарами долгие месяцы, оставляющая шрамы, которые не заживают и не тускнеют со временем, эта его смерть была местью за боль целой нации. Второй удар оставляет влагу в уголках глаз и кислый привкус во рту. А сверху только лихорадочное "прости прости прости..." Совсем как тогда в Эль-Рапидс. Никто не думал, что это зайдёт так далеко, что они получат независимость, войну, предательства и попытки дворцовых переворотов. Но они получили. И Джордж смотрел, как в свете, окрашенном цветными витражами окон, его кровь пачкала белый мрамор, по которому он однажды мог ходить гордо, ощущая вес короны на голове. Дыхание уже слабое, а лезвие у самого горла, касается кожи и обжигает, хотя холодное совсем. И руки у Дрима дрожат. Синие. Синие, как и всё вокруг. Джордж помнит этот взгляд, взгляд человека, умоляющего о прощении, но знающего, что он его не достоин. Он видел его тогда, когда решил перешагнуть стены Пандоры. Однажды, Дрим был хорошим человеком. Просто слишком давно, чтобы кто-то мог помнить. Он был тем, кто рвал глотки за друзей и не мог жить без вызова. Он был чистым кислородом, обжигающим лёгкие так головокружительно приятно, что иногда, когда рядом никого больше не было, Джордж душил гордость и шептал, как сильно любит. Он был самым сладким сном. Он был мечтой. Дрим, которого Джордж увидел в камере Пандоры, был фейерверками, осыпающимися на головы огненной крошкой, уничтожающим пламенем, алым от крови, покрывающей руки почти по плечи, въедливой, несмываемой. Этот человек забирал жизни и растаптывал судьбы. И он смотрел с отчаянием и скулил сквозь улыбку. Он клялся, что любит. И Джордж лишил себя последней жизни сам. Тот, кого он увидел в камере Пандоры, не был достоин любви. - что ты видел, когда умирал? - голос - беззвучный хрип отчаяния, и Джордж не слышит его, он просто знает Дрима слишком хорошо, так хорошо, что может читать по губам слова и интонацию по глазам. - горизонт в огне и океан, - выдыхает он почти спокойно, смиренно, а Лимбо уже шепчет в спину свою обманчиво ласковую песню...