Старый друг

Профессор и доктор исторических наук Дмитрий Константинович стоял на лестничной клетке старого петербургского дома времен дореволюционной постройки и пребывал в полнейшей растерянности. Прошла пара месяцев с тех пор, как он вернулся из Москвы в свой родной город, решив, что столичная жизнь выжимает из него все соки, а он всё-таки рассчитывает понянчить внуков. Несмотря на то, что от принятого решения с души будто свалился тяжёлый камень, и возвращение домой на берега Невы его очень и очень радовало, параллельно нарастала и внутренняя тревога. Она словно дребезжала скрипичной струной, всё повышая ноту так, что хотелось зажать уши. Дело было в том, что Дмитрий Константинович всё больше впадал в осознание, что он, кажется, потерял друга. Нет, они не поссорились. Хотя поначалу профессор и вправду посчитал, что их тёплые узы почему-то дали трещину. Это первое, что приходит на ум, когда электронные письма вдруг перестают получать отклик, а долгие гудки в трубке заунывно тянутся, не обещая ответа. Последнее, впрочем, не особо удивляло Дмитрия Константиновича: он прекрасно помнил, как его товарищ недолюбливал телефонные разговоры. Обидно, ведь он так хотел его обрадовать, что возвращается, предложить встретиться, вспомнить былые времена за чашечкой чая, а может и за рюмочкой чего покрепче. Как славно они раньше могли до глубокой ночи взахлёб обмениваться мыслями, дискутировать о политике, истории и философии. В Антоне Захаровиче, профессоре философии, Дмитрий Константинович нашёл родственную душу, а их дружбу ценил, как настоящую драгоценность. Он, помнится, даже всплакнул, когда уезжал в Москву, куда его пригласили несколько лет назад, обещая большие перспективы при МГУ. «Ну, что ты, в самом деле, Тесеев! Не на фронт уезжаешь», — постарался подбодрить его тогда философ, пряча за стеклами очков уже собственные непрошенные слёзы.

***

Они обещали друг другу обязательно переписываться. Всё-таки двадцать первый век на дворе, не нужно неделями ждать заветный конверт и переживать, что безалаберный почтальон его где-то потерял. Социальные сети давались обоим со скрипом, а вот электронная почта вполне устраивала. Люди их закалки привыкли обещания сдерживать. Так и повелось: они обменивались новостями, делились своими научными открытиями, высылали друг другу фотографии взрослеющих детей. У Дмитрия Константиновича подрастал сын, чьи способности в точных науках граничили с гениальными. Все учителя пророчили юноше незаурядное будущее, сам же он проявлял большой интерес к инженерии и новым технологиям. Для отца он был истинной гордостью и оплотом. У Антона Захаровича потихоньку расцветала дочка — личность яркая, творческая. Она до последнего не могла определиться, что ей интереснее: астрономия или музыка, иностранные языки или искусствоведение, а быть может, философия, дабы пойти по стопам отца. Он ласково называл её «звёздочкой» и своей «музой». Пару раз друзья обменивались шутками, что у них есть все шансы породниться, если смогут познакомить детей. Не все новости были радостные. В один год Антон Захарович овдовел, что очень его подкосило: его горе чувствовалось в письмах, каждая буква будто обрела вес гранитной плиты, и Дмитрий Константинович так и рвался всё бросить, взять билет на поезд, приехать, утешить и поддержать. Судьба распорядилась иначе: абсолютно нежданно, прямо на работе, профессора хватил инсульт. Ему повезло, вовремя оказали помощь, и должным лечением он не пренебрёг, хоть и напугал всех знатно: даже бывшая жена примчалась помочь, за что он ей был по-человечески благодарен. Врачи предположили, что виной всему стресс, а сам профессор впервые задумался, что Москва — это совсем не для него. Восстановился он почти полностью, на память ему досталась лишь лёгкая хромота в левой ноге, которая иногда усиливалась. Так он познакомился с тростью и впервые так явно ощутил, что стареет. Неожиданное решение сына подарило профессору прилив новых сил: парень страстно захотел на свою историческую родину. Дмитрий Константинович ещё раз убедился, что его ребенок родился под счастливой звездой: мало того, что его вместе с другом-сокурсником звали к себе несколько компаний с громкими именами, обещая перспективы и карьеру, так ещё и юношу вела за собой любовь. Его вечно витающий в своих мыслях удалец умудрился завести отношения с молодой актрисой, настоящей красавицей, которая была урождённой петербурженкой, но учиться предпочла в Москве. А теперь вот получила приглашение в театр музыкальной комедии в родном городе, успешно пройдя все прослушивания на главную роль: «Я надеюсь, это не выглядит так, будто я напрашиваюсь балластом или пытаюсь тебя контролировать», — невольно пряча взгляд, проговорил профессор, после того, как озвучил, что тоже с радостью бы переехал. «Ну, что ты, папа, в самом деле! Да я сам хотел тебе предложить поехать всем вместе. Я же вижу, как ты хочешь домой». Домой. В свою старую квартиру, где его заждались любимая советская мебель и та часть драгоценной библиотеки, которую пришлось оставить. Туда, где подъезды называют «парадными», где весной зацветает сирень, пережившая военную блокаду, где не так уж и пасмурно, как все любят рассказывать. Туда, куда умоляет вернуться сердце, и где живёт причина его беспокойств: проклятый философ, решивший куда-то деться. Ей-богу, как только бросит чемоданы, помчится к нему в гости на всех скоростях и первым делом вмажет прохиндею, что аж очки съедут набекрень. Вздумал исчезать он, видите ли.

***

Итак, Дмитрий Константинович пребывал в полнейшей растерянности. Только что, на пороге старой профессорской квартиры, принадлежавшей другу, его встретила абсолютно незнакомая молодая семья. Он до последнего питал надежды, что это всего лишь первые звоночки маразма, и он всего-то перепутал адрес. К несчастью, это было не так. Пара вежливо рассказала, что эту квартиру они недавно купили через риелтора и что они совсем не знакомы со старым хозяином. Знали только, что он был каким-то преподавателем, но понятия не имеют, как на него выйти. Извинившись за беспокойство, Дмитрий Константинович попрощался, и входная дверь перед ним мягко закрылась. Он неожиданно почувствовал, как почва из-под ног куда-то уплывает, и невольно осел на низкий подоконник лестничной клетки. Впервые за всё это время к нему вплотную подобралась мысль, которую он всячески игнорировал и гнал прочь, а она, чертовка, нет, да маячила где-то на фоне, выжидая момент, когда можно будет, наконец, кольнуть его острой иглой прямо в сердце. Вдруг его коллега вообще умер? Всё-таки ему было уже за шестьдесят, а здоровье — это такая штука, никогда не знаешь, когда может случиться инфаркт или инсульт. Это Дмитрий Константинович знал по себе, как никто другой. Его руки невольно стиснули древко трости так, что побелели костяшки.

***

Он больше не знал, что ему делать, ведь он слукавил, когда мысленно обещал Антону Захаровичу, что настигнет его, едва нога ступит на петербургскую мостовую. Сначала он сходил в университет, где они вместе работали и преподавали. Там его встретили очень тепло и душевно, но не обнадежили: философ успел выйти на пенсию, хотя, вроде как, изначально не собирался при этом бросать преподавание. Контактов его дочери у них не было, знали только, что скорее всего её нет в стране: девушка то ли поступила за границу, то ли просто отправилась путешествовать. Тогда историк решил обратиться к новомодным способам связи, благо сын согласился помочь и поискать девушку в интернете. То ли она настолько была похожа на отца и игнорировала социальные сети, то ли сидела на них под псевдонимом, но и эти поиски успехом не увенчались. Обычный запрос в поисковых системах тоже заводил в тупик: «Симпатичная, — прокомментировал юноша, рассматривая последнее доступное его отцу фото с монитора. — Странно это всё. Ну не могут люди испаряться просто так. Ох, ты только не волнуйся, мы их обязательно отыщем. Человек оставляет в сети очень большой след, нужно лишь на него правильно напасть».

***

Профессор зажмурил глаза, сделал пару глубоких вдохов, чтобы неспокойное сердце перестало так колотиться. Он и подумать не мог, что однажды будет мотаться по всему Петербургу в поисках старого друга и что мысль о том, что, быть может, его больше нет на свете, так больно ранит, а затем выпотрошит, оставив после себя дыру в душе размером с кратер Везувия. Перед внутренним взором словно кто-то перемотал кинопленку воспоминаний, а затем запустил её с самого начала. Вот они подтрунивают друг дружку за их говорящие фамилии, только познакомившись, как коллеги. Совсем молодой преподаватель истории Древнего Мира и уже «умудрённый опытом» философ, старше его на несколько лет. Вот они сидят в пустой аудитории, закончив лекции, пьют чай из термоса и спорят про софистов, каждый с точки зрения своей специфики. За окном зверствует метель, такая, что невольно хочется остаться ночевать прямо на работе. Вот Антон впервые демонстрирует свою вторую по порядку, но не по значению страсть: оказывается, он способный музыкант. Гитара отлажено звенит, вызывая резонанс в душах слушателей: «А чего в консерваторию не пошёл?» «Это ты ещё не знаешь, как я в медицинский не пошёл…» Вот они празднуют всей кафедрой защиту Дмитрием докторской, и пускай он не большой поклонник подобных застолий, почему-то этот праздник не так плох, когда на нем есть старый-добрый Антон с его гитарой… «Да куда же ты делся…» — шепот растворился в полумраке парадной, и Дмитрий Константинович, осознав, сколько лет знает своего непутевого философа, второй раз в жизни почувствовал себя невероятно старым.

***

Ему более ничего не оставалось, кроме как мысленно оберегать горящий фитилёк надежды и просто продолжать жить. У него было чем заняться вместо того, чтобы прочесывать кладбища или обзванивать больницы — дети надумали жениться. Нужно было помочь им с ремонтом в их новой уютной квартире. Работа руками шла на пользу, океан мыслей успокаивался, Дмитрий Константинович чувствовал себя полным сил, а родной питерский воздух действовал исцеляюще: нога его почти не беспокоила. К тому же, он стал принимать куда меньше всяческих лекарств, без которых в Москве уже давно начал бы разваливаться. Серьёзное снотворное сменилось легкой настойкой пустырника, а постоянный фоновый страх, что он в любой момент может снова встретиться с инсультом, практически испарился: «Да не такой уж я и старый», — подумал вдруг историк, рассматривая себя утром в зеркале над раковиной. Оказывается, если перестать всё время пребывать в напряжении, то и себе любимому по утрам рад, и уже седина и морщины кажутся весьма благородными, длинные волосы роднят с образами волшебников из «Властелина Колец», а трость так вообще с самим Воландом. Да, переезд и ремонт его знатно утомили, но эта усталость была приятной. Параллельно, насколько позволяло время, он потихоньку продолжал поиски друга, уже совсем с иным настроем. Даже если придется принять тот факт, что Антон умер, он хотел хотя бы знать, где можно навестить его последнее пристанище, куда принести цветов и посидеть на скамейке, привычно рассказывая, как течет его жизнь, какие новые книги прочитал. Даже если ответить ему смогут лишь ветер, гуляющий в листьях, да кладбищенские сороки.

***

За всеми хлопотами умудрилась незаметно наступить зима, близилось католическое Рождество. Санкт-Петербург был похож на один большой сказочный замок, проспекты украсили огни, падал и падал пушистый снег, затрудняя проход по тротуарам. Дмитрий Константинович не пожалел, что сегодня захватил с собой верную трость: падать в его возрасте совсем не полезно. Он спешил домой после лекции, которую дал в музее. Ему даже аплодировали в конце — вот бы каждая пара в его преподавательской карьере заканчивалась такими овациями. Он довольно усмехнулся, прищурил глаза, вскидывая руку с часами ближе к лицу. Сегодня к нему обещали наведаться дети, вместе поужинать. Как приятно, что они пока не планируют предавать своего старика забвению. Нужно обязательно успеть зайти в кофейню, взять тех самых пирожных, которые так любит его сын. К тому же, есть что отпраздновать: в продажу на мировом рынке выходит гаджет, в разработке которого его мальчик принял непосредственное участие. Лучшего подарка на Новый Год и придумать нельзя. Пребывая с головой в своих радостных мыслях, историк уже подходил к стеклянным дверям кофейни, как вдруг его взгляд уцепился за что-то, что заставило его вернуться в действительность. Неподалёку от входа, на какой-то картонке, сидел согбенный силуэт человека, одетого в гору тряпья: с виду бомж, каких по всему Питеру великое множество. Снег постепенно покрывал его голову и плечи, норовя со временем превратить скитальца в сугроб. Кажется, это мало его волновало, он не предпринимал никаких попыток отряхнуться. «Алкоголик, наверное, на бутылку надеется накопить», — бегло и привычно подумалось профессору, но тут он понял, что заставило его обратить внимание: бездомный сжимал в руках гитару, что для классических алкашей было крайне нетипично, а для простого уличного музыканта тот выглядел ну уж очень плохо. Гитара молчала, её хозяин то ли слишком устал, то ли так сильно замёрзли руки, что он только и мог, что прижимать её к себе, как единственное сокровище, что у него осталось. Седые, отросшие сальные волосы и клочковатая борода закрывали почти всё его лицо, виднелся лишь алый от мороза кончик носа. Что-то ёкнуло где-то на уровне души, будя тот кратер, который никуда не делся с того дня, как Дмитрий Константинович посетил бывшую квартиру друга: «Извините пожалуйста, вы себя хорошо чувствуете?» — он уверенно подошёл к бездомному, готовясь, если нужно, вызвать скорую, дать денег, предложить еды, да в принципе хоть что-нибудь сделать. Мужчина моментально вскинул голову, оглядев пришельца испуганным взглядом — видимо, уже привык, что его гоняла полиция или хозяева кафе и магазинов, не желающие соседства с грязным бродягой: «Да-да, — хрипло отозвался мужчина, — спасибо, что разбудили, кажется, я задремал…» «Вы же могли замёрзнуть насмерть!» — историк невольно всплеснул руками. Тут бездомный музыкант удивлённо поднял заснеженные брови и посмотрел на него ясным взглядом, полным узнавания: «Те… Тесеев?» — всё также хрипло спросил он. Кажется, он окончательно посадил голос на морозе. Дмитрий Константинович опешил. Вот теперь он понял, вот теперь осознание настигло его так, что аж поднялось артериальное давление и в висках застучало. Захотелось присесть, перевести дух, вот прямо рядом, на замызганной картонке. В этом заросшем, грязном незнакомце он вдруг явно разглядел черты своего пропавшего друга: «Бард! — рефлекторно отозвался историк, тоже зовя того по фамилии. — Господи! Боже! Это ты, это правда ты?» «Это правда я…» «Что случилось?! Почему ты на улице?!» — продолжал восклицать историк, будучи не в состоянии унять бурю нахлынувших чувств. Несколько прохожих косо глянули в их сторону, но ему было всё равно, вся его вселенная сейчас поместилась в одном человеке. «Ну... У меня небольшие трудности», — философ стыдливо отвёл глаза. «Господи, — вторил сам себе историк. — Я же уже решил, что ты умер! Искал тебя дома, в университете...» — он протянул руку, помогая другу подняться с холодной мостовой. Руки у Антона Захаровича были ледяные и красные от холода, кожа местами обветрилась и потрескалась. «Ты... меня искал?» «Конечно я тебя искал, дружище». Абсолютно не брезгуя и не задумываясь, Дмитрий крепко обнял то, во что превратился его интеллигентный друг за недели и месяцы пребывания на улице. Они постояли так пару мгновений, прежде чем он чуть отстранился и серьёзно посмотрел в лицо новообретенному товарищу: «Так что стряслось? Давай, рассказывай, прекрати от меня прятать глаза». «Ну... У меня квартиру отобрали...» — едва слышно пробормотал философ. «Как это?!» «Они... Они меня обманули. Мошенники. Сказали, вот, мол: “Поможем разменять жильё, будут две квартиры поменьше, ещё и денег сверху останется, дочка вернётся, а вы ей такой подарок сделаете”. Теперь у меня ни квартиры, ни денег». «Ох... Вот... Вот всегда ты таким был! Доверял людям наслово, верил, что все вокруг хорошие. А они, сволочи, гады, мрази, воспользовались твоей добротой!» — начал сокрушаться профессор, желая взять свою трость, найти и как следует отходить ей этих нелюдей, выбросивших его друга умирать на морозе. «Не ругайся, — философ слабо улыбнулся. — Тебе это не к лицу». «А где твоя дочка?» «Наверное, сейчас в Европе где-то. Ох, даже не знаю, как быть, когда она вернётся, я так и не придумал, как ей сказать...» «ОНА НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ?!» «Не хотел её расстраивать. У меня есть возможность иногда ей позвонить, она уверена, что всё в порядке». «Ну ты просто сказочный... Почему ты мне-то не позвонил? Мои номера остались прежние, а на городском в Москве тебя бы обязательно перенаправили». «Я не хотел проблем никому доставлять, я сам виноват, что так вышло, кому нужна такая обуза...» «Старый идиот, мне нужна! Я так переживал, я тебя уже мысленно похоронил и оплакал! А ты тут... бомжуешь, как ни в чем не бывало! Стой здесь, я сейчас», — с этими словами Дмитрий Константинович забежал в кофейню и вернулся оттуда уже с двумя большими стаканами чая. «Спасибо, Дима, — уже совсем шёпотом отозвался философ, принимая стаканчик и грея об него одубевшие пальцы. — Знаешь, тут такая добрая девушка работает, чем-то на мою звёздочку похожа. Она меня никогда не прогоняет, сразу поняла, что я не алкоголик, отдавала мне выпечки немного после закрытия. Сейчас не её смена, к сожалению». От Дмитрия Константиновича не укрылось, что глаза друга наполнились слезами. Старому профессору, умнейшему и интеллигентнейшему человеку, такая жизнь была унизительна и тяжела, но банальная гордость не позволила ему попросить помощи. Историк покачал головой: «Так. Сейчас мы пойдём ко мне домой. Возражения не принимаются, я тебя, если нужно, силой уволоку. Там ты греешься, отсыпаешься, моешься и в целом приходишь в человеческий вид. Я вызову тебе врача, вдруг ты тут заболеть уже чем-то успел, да и голос мне твой не нравится. Затем ты живёшь у меня сколько нужно… Да хоть навсегда оставайся! Я всё равно живу один, сосед в твоём лице — это подарок. Потом ты звонишь дочери, рассказываешь, что случилось. А потом мы вместе что-то придумаем, план ясен?» «Спасибо... Спасибо тебе огромное, друг! Тебя ко мне послал сам Господь, не меньше». «Да не за что пока. Лучше бы Господь тебе послал идею мне позвонить... Ай, ладно, что уж теперь! Идём. Вот сын конечно удивится вечером». «А, что, твой сын уже стал великим изобретателем?» «Знаешь, не удивлюсь, если не сегодня, так завтра он притащит показать мне машину времени. Или, не знаю, рабочие крылья». На Санкт-Петербург мягко падал снег, покрывая тротуары белоснежной пеленой. Два старых друга, не спеша, брели под руку в свете фонарей, помогая друг другу не поскользнуться на мостовой древнего города, в котором, как оказалось, порой сбываются чудеса. Профессора Тессеев Дмитрий Константинович и Бард Антон Захарович направлялись домой.