Не мой сын

И какая маска от Тиффани, какие хирургические операции

защитят тебя от заразы, отравляющей память?

– Мирча Кэртэску, «Ослепительный»

Джувон знал, как его учили: он был сыном своего отца, когда был хорош в чём-то, а когда нет, то был никем. Когда Джувон вёл себя идеально, отец рассказывал о нём своим друзьям, своим коллегам; его глаза светились, когда он произносил мой сын. Но когда что-то шло не так, взгляд его отца слазил с Джувона так же легко, как кожица с варёного помидора. Когда они ужинали вместе, его отец говорил, а Хан Джувон слушал – как всегда вежливо – размазывая еду по тарелке и наслаждаясь странным ощущением от выпитого шампанского. Его отец не расспрашивал его о жизни, потому что жизнь Джувона была лишь придатком жизни его отца. Он был сыном, наследством которого являлись ожидания. Джувон не говорил о рецептах, которые узнал. Не говорил о своих любимых рыбках, которым было уже по семь. Его отец даже не удосужился узнать их имена. (Хан Джувон знал абсолютно всё о любимом псе своего отца, вплоть до марки корма и до парка, где они обычно гуляли). Шампанское дорого стоило, но Джувону было плевать; оно всё равно куплено на деньги его отца. Он допил один бокал и сразу же налил себе ещё, прекрасно осознавая, что это тоже являлось частью игры. Посмотри, кто я, наверное, хотел сказать его отец, всё, начиная от покроя его костюма и еды на столе, казалось, кричало о его намерении это сделать, смотри, что я могу купить. Хан Джувон сглотнул и отодвинул от себя бокал. Скатерть на их столе была кристально белой. – Посмотри, – произнёс его отец и вытянул руку, чтобы остановить его. – Ты его испачкал, – на пальце отца блеснуло золотое кольцо; он протянул к нему ладонь, в ожидании. Джувон и сам всё прекрасно понимал. Он молча отдал отцу носовой платок, наблюдая, как тот начал вытирать отпечатки пальцев с бокала. * Ты мне не сын, всегда говорил его отец, и это осталось у Джувона в голове. Ты не мой ребёнок. Джувон слышал это снова и снова, стоя в одиночестве посреди своей минималистичной кухни, орудуя ножом над свиной лопаткой. Оставшийся без матери, а теперь оставшийся и без отца. Он помнил его взгляд, его обещание словно холодный ствол пистолета, приставленный к голове Джувона. На его руках осталась кровь. Он смыл её холодной водой. На столе лежал кусок мяса, красный и толстый, мраморные желто-белые прожилки жира напоминали улыбку старика. Часы отбили половину первого, закипела вода; Хан Джувон стоял посреди кухни, смотрел в стену и ничего не делал. Что скажет Донсик, если он сожжет мясо? Донсик, который ел сухой рамен как тосты, только бы посмеялся и позвонил в доставку. Джувон это знал. Донсик бы погладил его по волосам и сказал «Иди и присядь. Выпей вина, найди, что посмотреть. Я всё уберу». Джувон был в этом уверен. Тогда зачем он устраивал всё это представление? Зачем он искал лучшие куски мяса, почему начищал свои ботинки и почему так яростно чистил зубы, что начинал давиться и в конце сплёвывал кровь? Джувон бросил взгляд на свои блестящие ботинки и увидел в отражении своего отца. Вот почему. * Когда он расстался с Ли Донсиком у озера, Джувон знал, что не нужно было оборачиваться. Оборачиваться никогда нельзя. Джувон видел такое во множестве фильмов, читал во множестве книг. Никогда нельзя оборачиваться, потому что ты можешь увидеть то, что не должен; тогда Джувон заметил улыбку Донсика, странную, мягкую и смиренную. Джувон никогда не понимал его улыбок. Это произошло спустя месяц после возвращения Джувона, когда он, как побитый щенок, вернулся в мясную лавку, надеясь на объедки и немного внимания. И как всегда, его впустили. Дали ему отдельную посуду, чистую и нетронутую, но он отказался. Сколько лет ты уже живешь, будто в изгнании, Джувон? Разве не пора к людям? Он так изголодался по прикосновениям, что сделал бы что угодно. Только посмотрите на него. Два года назад он бы не посмел есть из тарелки, до которой кто-то дотрагивался. Два года назад он бы не стал никому жать руку, посмеялся бы, если бы его захотели обнять. Сейчас бы он слизал суп с пола, если бы пришлось. Он больше не был таким гордым. Они будут смеяться надо мной. (Два года назад его отец помогал ему завязать галстук. Тот туго затянул горло. – Встань прямо, – сказал тогда отец, и Джувон кивнул и сглотнул. Он ждал, пока отец его похвалит. Он помнил прикосновение его пальцев к своей шее, как холодило кожу его кольцо. Помнил, как галстук уселся вокруг шеи. Именно тут и затягивали удавку, подумал тогда Джувон.) Никто к нему не прикасался. Никогда. Голод, если долго ему потворствовать, мог сделать желудок негостеприимным. Если долго ничего не есть, то живот привыкнет к пустоте. Тебе будет плохо, если поешь. Ты будешь давиться, тебя будет тошнить, а потом и рвать. У голодающих есть уловки, чтобы обмануть свой желудок. Можно обсосать камень, пообещать своему телу, что скоро будет еда. Сглотнуть собственную слюну. Сначала этого было достаточно. Хан Джувон стоял одной ногой в могиле, а другой – на лестнице, и не мог решить. Наверное, он умрет здесь, застряв где-то между, так зачем выкапывать себе путь наверх? Он снова пил, потому что был таким дураком. – Пойдем ко мне, – сказал Донсик в самую первую ночь. Время подходило к закрытию. Остальные разбежались из мясной лавки, прямо как бильярдные шары после первого удара, но Джувон тушевался, не совсем готовый уйти. У Донсика дома они пили, работал маленький дешевый телевизор, который никто не смотрел. Джувон кусал губу и ковырял этикетку на своей бутылке пива, наблюдая за Донсиком. Сколько Джувон знал его, у Донсика всегда были грубые руки и темные, как и его волосы, глаза, в которых можно было утонуть. Джувону нравилось, как пряди падали Донсику на лицо, неряшливо и знакомо. Ему нравилось, как Донсик медленно отстукивал пальцами ритм по старому журнальному столику. Ему нравился изгиб рта Донсика, взгляд его глаз, похожий на открытые двери, готовые его впустить. Джувон знал, что мог бы постучать. Донсик бы ему позволил. В этом и суть, не так ли? Если потянуться и постучать, то что-то должно идти после. Там, где раньше было сердце Джувона, теперь лишь беспорядок, и он не знал, что осталось. Что там, в этой обшарпанной старой лавке? Джувону бы там понравилось. Там были бы ночи, похожие на эту. Он чего-то хотел. Был напуган и привык жить в страхе. Джувон никогда не влюблялся. Он не знал, как это бывало. Что если любовь – просто не для него? Что если в его ДНК просто не было места для любви? Иногда он читал романтические истории и считал, что абсолютно всё там было выдумкой. Донсик был очень красивым в сумерках. Джувон впился ногтями в ладони; ему всегда оставалось лишь это – смотреть, как он уходил. Не то время, подумал Джувон. Всегда будет не то время. (Остановиться. Перестать думать. Замереть и вздохнуть.) * Многие говорили, что собственность – девять десятых закона. Джувон всю свою жизнь был чьей-то собственностью. Его баловали, кормили вырезками со стола и мясом с кости. Посмотрите на него, катастрофа прямиком из Итона. Отличный фасад, но фундамент поврежден. Золотая отделка, но подвал затоплен. Как-то раз он сбежал, когда ему было пятнадцать, но его рюкзак совсем не походил на подушку, набитую гусиным пухом. Джувон был мягкотелым. Он родился мягким и таким и остался – избалованным и изнеженным, как ценная наложница на коленях у короля. Но что произойдет, когда короля свергнут? Что случится с любовницей; что случится с женой? Сейчас Джувону было очень одиноко. Ты меня хочешь? До сих пор? Хочешь меня оставить? Джувон дрожал. Ему было страшно. Он был как испуганный щенок, который держал в зубах поводок и умолял Донсика принять его. Не отпускай меня, просил Джувон в глубине души. (– Мы семья, – любил говорить его отец. Когда Джувону было двенадцать, у него была кошка. Полосатая и серая, она часто пускала слюни, но Джувон ее очень любил. Она семья, говорил его отец. Но, однажды, два года спустя Джувон вернулся домой и обнаружил, что кошка пропала и на ее месте оказалась любовница отца. Джувон тоже был семьей, он это знал. И, тем не менее, его тоже можно было заменить.) * Когда-нибудь наступит день, когда нужно будет решать. Когда-то придется посмотреть на себя, на измученное лицо отца и спросить, нужно ли снова и снова возвращаться. Ведь отец всегда будет тебя отталкивать. Почему ты отвечаешь на его звонки, Джувон? Почему не закрываешь двери? Ты можешь сменить номер, сменить имя, сменить замки. Каждый раз, как он вскидывает подбородок или отвешивает тебе пощечину, ты должен винить только себя. Он всё, что у меня осталось, думал Джувон, глотая красное вино и помешивая содержимое кастрюли. У него под ногтями осталась кожица от лука и чабрец, и он снова лгал себе. Он делал это не для себя. Вот что он думал на самом деле: «Я все, что у него осталось», потому что сын рождался, чтобы служить своему отцу, а не наоборот. (– Ты с ним встречаешься, да? – спросил Джувона отец. Было странно видеть его в тюрьме, было странно видеть своего отца без шелка и золота. Но Джувон не дрогнул. – Да, – ответил он, пусть и сам не был уверен в ответе. Они с Донсиком напились и переспали, вряд ли это можно было назвать отношениями. Но Джувону хотелось это повторить.) Было шесть вечера. Донсик должен был приехать через час. Он пообещал; у Джувона было, что отдать, поэтому он верил, что Донсик сдержит своё слово. Дом Джувона безупречен. Никакой пыли на шкафах, ни единого пятна на диване. Если Донсик не будет заглядывать в его шкафы, всё будет хорошо. Там был беспорядок. Он раздражал. Всем нужно было место, куда никто не будет смотреть, место, куда можно было всё спрятать. Возьми ключ и запри. Сунь всё в шкаф, в чулан, куда угодно, но чтобы это никто никогда не увидел. * На восьмой день рождения отец подарил ему куклу. Джувон смотрел на ее нарисованную улыбку, на уложенные пластиковые локоны, немигающие глаза. Не вытаскивай ее из коробки, сказал тогда отец, иначе она потеряет свою ценность. Джувон знал, что вещи теряли свою ценность, если марались. Если были неидеальными, не первозданными. Кукла станет стоить меньше, если открыть ее, и автомобиль всегда дешевле, если на нем кто-нибудь ездил. (Использованные, как некоторые называли их. Как будто разрешить прикоснуться к себе было пороком. Как кусок скотча, собирающий на себя всю грязь.) Джувон задавался вопросом, что бы подумала его мать. До нее у его отца была другая жена и другой сын. Полный набор. Когда отец ушел от нее, он бросил и ребенка. Джувон лишь раз встречался со своим старшим сводным братом, когда ему было шесть. Его отец никогда с ним не виделся, никогда о нем не говорил. Когда его отец говорил мой сын, Джувон не принимал это на свой счет. Иметь сына особо ничего не значило, ведь всегда можно было завести еще одного. Его отец предпочитал лишь нетронутые вещи. В отличном состоянии, нераспакованные. Джувон всегда об этом помнил и всегда прятал свои ссадины и синяки. Существовали вещи, о которых он не говорил. Он не знал, всегда ли его тело ему принадлежало. Когда ему было пятнадцать и он развлекался с другим парнем, правда ли это был его первый раз? Секс никогда не был для него тайной, прикосновения всегда ассоциировались с жестокостью и параличом; он сомневался, что такие мысли должны были быть в пятнадцать лет. Кто это был? Кто с ним это сделал? Джувон не мог вспомнить, в его голове остались только воспоминания о вторжении и боли, и ему было не у кого спросить. Это было его тело и его история, которую он никогда не узнает. * Если его не хотели, кем он был? Джувон был создан другими людьми. Если никто не тянулся к нему, не говорил, что хотел видеть, то существовал ли он вообще? Если его не любили, то он становился бесформенным, безобразным, бесцветным, бесплотным. * В дверь позвонили ровно в шесть. Ужин всегда был непростым делом. Говорить было легко, но Джувон заметил, как Донсик посолил стейк, не попробовав, и поперчил картофель дюшес, и ощутил себя так, будто Донсик взял ручку с красной пастой и начал исправлять ошибки в его письме с признанием в любви. Джувон замолчал, напрягся и расстроился. – Ты расстроен, – сказал Донсик. – Нет. – Ну, – Донсик откинулся на стуле, зажав во рту зубочистку. – Мы можем обсудить, почему ты расстроился, или тот факт, что ты совсем не умеешь врать. Решать тебе, – он пожал плечами. Джувон метнул в него раздраженный взгляд. Он правда расстроился и не знал почему. Что-то плохое происходило с его сердцем, будто он сам оказался в коробке и еще не привык к ее размерам. Он открыл ящики, ожидая найти там что-то еще. Ему хотелось огрызнуться. Ты не ценишь то, что я для тебя сделал. – Ты хотел что-то, – Донсик наблюдал за ним. Оценивал. Допрашивал, но мягко. – Хотел сделать для тебя что-то приятное. – Конечно. Что-то приятное. Мне правда было приятно. И всё понравилось. – В самом деле? – А как ты хочешь, чтобы мне это нравилось? Джувон выдохнул и прикрыл глаза. Крепко сжал в руках салфетку. Снова ощутил себя глупым ребенком, покрасневшим, неловким, всегда ошибающимся. Джувон хотел указать на то, как аккуратно обжарил мясо, как корпел над духовкой, весь перепачканный маслом. Он хотел показать на зубчики чеснока, пучки розмарина и тимьяна. Сказать «Смотри, я сделал это все для тебя». Он хотел сказать, что это вино – пино-нуар, прямиком из Рашен-Ривер, а бокалы, из которых они его пили, были изготовлены вручную. Он хотел рассказать, настолько тонко сшитой была его рубашка, что в ванной сейчас лежало мыло ручной работы, и что все это было для Донсика, что каждая деталь его совершенного образа для Джувона была способом выжить в коробке, бесконечно желая, чтобы именно его выбрали с полки и оставили себе. Он мог бы стать куклой, которую любили, но только если бы сделал все правильно. Джувон вздохнул. Донсик склонился к нему и скрестил руки на груди. Его рубашка была из грубого хлопка, он ставил локти на стол. Донсик сам подстригался и покупал самый дешевый шампунь в супермаркете, потому что ему было плевать. Он считал, что персик с вмятинами самый вкусный, и он стирал черные и белые вещи вместе в горячей воде. Джувон расправил перед ним все свои перья, а Донсику было все равно. Наверное, он хотел чего-то другого. Джувон знал это лучше всех. Всем было что-то нужно, и неважно, что они говорили. – Чего ты хочешь от меня? – спросил Джувон. Его голос лишь немного дрогнул. – Я не понимаю. – Просто скажи мне, подумал он. Он смог бы подстроиться. Как пластилин – он мог согнуться, растянуться и принять любую форму по одному желанию Донсика. – Я хочу тебя, – ответил Донсик, все еще держа во рту зубочистку. Приподнял брови, подстрекая его. Бросая вызов. Смотри, хотел сказать он, иди и проверь, вру я или нет. Джувон сжал пальцами салфетку, его белые костяшки практически засияли. Он хотел не такого ответа. – Как именно? – Вот так? – Донсик кивнул на них двоих, на стол между ними. – Тебе плевать на все это. – А-а. Вот здесь ты и ошибаешься. Мне не плевать. Возможно, я и не знаю, как оценить весь шик, который ты здесь навел, но мне не плевать. Может, даже не плевать дважды, – Донсик говорил все это веселым голосом, но его глаза были странно темными. Он говорил не только о еде. – Или, может, это тебе нужен не я. Я ведь из маленького города, и вкусы у меня оттуда же. Я уж точно не гурман как ты. Донсик замер, но Джувон не стал ничего отвечать. Он уставился на бокал с вином, водя пальцами по ножке. Свет струился сквозь жидкость, оставляя на салфетке рубиновую тень. – Я не такой, – пробормотал Джувон. – Не какой? – Не гурман. И без шика. Донсик фыркнул от смеха и откинулся на спинку стула. – Правда, – сказал Джувон. – Это все... Его вкусы. Донсик не шевелился. Он наблюдал. Джувон вздрогнул. – Ты – не он, – ответил Донсик. – Да. Я знаю, но... Он везде, – Джувон вздохнул. – Я не хочу ему принадлежать. Донсик встал, медленно подошел к нему. Рукава на его рубашке были подвернуты, в тусклом свете были отчетливо видны вены на его руках. Джувон не знал, как сказать, но, кажется, Донсик его понял. Он взял воротник темной рубашки Джувона двумя пальцами, потер мягкую ткань. – Ты купил это на его деньги? Джувон закрыл глаза. Как же это было унизительно. Они оба знали, что жил он не на зарплату детектива. – Да, – признал он, покраснев. – Снимай. Джувон моргнул. – Что? – Ты меня слышал, – ответил Донсик, зубочистка качнулась у него во рту. – Я не хочу, чтобы он прикасался к тебе. Снимай ее. У Джувона дрожали руки, пока он расстегивал пуговицы и стягивал рубашку со спины. Но ему нравилось, как Донсик на него смотрел. В его взгляде читался голод, жажда завладеть. Джувон хотел, чтобы именно так Донсик ел приготовленный им ужин. Донсик кивнул, задумчиво прижал палец ко рту Джувона, обвел контур его губ. – А ремень? Опять же – унизительно. – Да. В этот раз Донсик лишь выжидающе приподнял бровь. И вот так его итальянский ремень из натуральной кожи также оказался на полу. Донсик наклонился к нему, зашептал на ухо: – Что есть на тебе, что не принадлежит ему? Джувон сглотнул, покачал головой. Он не видел Донсика, но чувствовал его. Очень близко. В нескольких дюймах от себя, словно тень на стене и слабое отражение в окне. Он опустил руки к ширинке брюк. – Нас могут увидеть, – слабо пробормотал Джувон. – Не моя забота, – ответил Донсик, хмыкнув. Именно так он обычно допрашивал подозреваемых – играя с ними. Джувон всегда хотел, чтобы его поймали. Он остался обнаженным, смущенным, сжал зубы, решив не прикрываться. Темнело, они находились слишком далеко от окон, чтобы кто-то правда мог их увидеть. Но от мыслей об этом у Джувона по коже будто побежали искры. – Так-то лучше, – сказал Донсик. Теперь на Джувоне не осталось его отца, только то, что он усвоил самостоятельно. Только то, что принес с собой. Донсик позади него провел руками по его спине. Прикоснулся к позвоночнику, лопаткам, легкому изгибу бедра. Член Джувона дернулся. Ему хотелось, хотелось, хотелось. Это было так очевидно. Позорно. Он должен был быть сыном комиссара, пить шампанское по утрам. Его должны были хотеть просто так. Но Джувону было нужно, чтобы Донсик прижался к нему своим твердым членом, чтобы он слизал пот с его плеч, будто Джувон был стейком – хорошо приправленным и готовым к тому, чтобы его съели. Но Донсик ничего из этого не сделал. Вместо этого он осторожно положил ладони Джувону на плечи. Тот потянулся к нему, сжал пальцами его рубашку. Донсик пах хвоей и сигаретным дымом. Когда Джувон поднял голову, Донсик улыбался. Это была любимая улыбка Джувона – мягкая и понимающая. Он облизнул губы. Хотелось до боли. Ему было двадцать восемь, и он бы отдал свою жизнь за один поцелуй. Джувон редко целовался. Ему было неловко, страшно. Он чистил зубы четыре раза в день, и его стоматолог сказал, что из-за этого у него стала разрушаться эмаль. Ему было страшно быть грязным, странно пахнуть, иметь неприятный запах изо рта. Прикоснись ко мне, подумал Джувон. Это должно было быть стать священным актом, но Джувону хотелось, чтобы было больно. Хан Джувон в его кашемировых свитерах, с каплей парфюма от Тома Форда за ушами, с его золотыми часами и травертиновыми полами был человеком, которого хотелось баловать. Лелеять. Он был тугим натянутым проводом, готовым в любой момент лопнуть, как пружина на гаражных воротах. Он остался вечным ребенком, для чего и был рожден. Пей свою Вдову Клико, Джувон. Давай, ты же спишь на шелковых простынях и на них же мастурбируешь. Эти простыни куплены на деньги твоего отца. Как и твой парфюм. Как и мясо у тебя в животе и вино в твоем рту, все это – твоего отца. Донсик наблюдал за ним, полузнакомо изогнув рот. Джувон узнал, что Донсик улыбался, когда был доволен, но также, когда что-то обдумывал. Сейчас он молчал, размышляя о чем-то. Прикоснись ко мне. Делай со мной, что хочешь. Под кожей Джувона зажигались искры, которых там быть не должно было. Он это знал, слышал из тысячи ртов. Существовало хорошее и плохое. Он был рожден для этого или имел к этому склонность? Он не знал, с кем об этом поговорить. Он знал, что Донсик остановится, если попросить. Прикоснись ко мне, сломай меня, сказал Джувон. Звучало по-другому, когда это была именно его просьба. (Кто тогда сделал это с ним? Джувон мало помнил. Его держали на месте, делали больно. Долгое время он старался не вспоминать; теперь же, когда он пытался, мало что получалось. Отец говорил ему соблюдать чистоту. Отец говорил ему не портить одежду, держаться подальше от неприятностей и никогда не позволять чьим-то грязным рукам оставлять следы. Мой сын, говорил его отец, сжимая пальцами его плечи, и Джувон напомнил себе, что иногда гордость имела вкус крови.) – Только посмотри на себя, – пробормотал Донсик, его дыхание почти обжигало кожу. Его щетина кололась, после нее точно останутся следы. Подтверждение покупки. Член Джувона снова дернулся, твердый и горячий, наполненный нуждой. Донсик зашептал ему в горло. – Ты такой красивый. Иногда мне хочется, чтобы только я мог смотреть на тебя. Джувон удивленно вздохнул. Никто никогда не хотел оставить его себе. Его хотели выставлять напоказ. Все смотрели на него и видели лишь то, что хотели: идеального сына, рекламный щит, образцового детектива, мальчика по вызову. Интересно, что видел Донсик. (Однажды, когда Джувону было восемнадцать, он сильно заболел. Из-за болезни он сильно похудел, избавившись от мышц и жира, пока от него практически ничего не осталось. – Ты хорошо выглядишь, – сказал тогда его отец, и сердце Джувона затрепетало. От слабости, недоедания и бледной имитации любви. Он был слабым, но хотя бы вел себя хорошо, и его отец был доволен.) Первый раз они переспали по пьяне, на изношенном диване Донсика. Сплелись, словно два оголенных провода. Это произошло непреднамеренно. Джувону хотелось, чтобы это произошло снова. Глупцы совершают глупые вещи, когда они пьяны. (Он вспомнил пощечину от отца, как от него несло коньяком. Как он сжал его руку, оставив следы. Ты помятый плод, и он хочет, чтобы ты носил пиджаки, которые он тебе покупает. Так новую куклу и вынимают из упаковки, аккуратно подсовывая нож под края коробки, вскрывая слабые места и скрывая повреждения.) Рука на затылке Джувона нежно убрала в сторону влажные от пота волосы. Потом Донсик поцеловал его шею, коснулся губами первых позвонков. Донсик делал все медленно, и мысли Джувона потекли как густой сироп. Никто никогда его так не целовал, сквозь тонкий дешевый хлопок. Была поздняя весна, закаты стали теплее, дразня золотым светом лета. Джувону было жарко, он горел словно жертвенный агнец, но он доверял этому пламени. Рубашка на нем была как плащ. Он стал невестой под вуалью, мальчишкой, надевшим свитер своего возлюбленного. Пожалуйста. Но он не стал умолять. Он никогда не умолял. За сумерками пришла ночь, накрыв горизонт одеялом. Джувон наблюдал за их отражениями в окне. Замерев, как статуя Галатеи, а Донсик стал его Пигмалионом. Было так странно – смотреть и чувствовать. Донсик прижался лбом к затылку Джувона, его дыхание было прерывистым, рваным словно газетная бумага. Донсик провел руками по его бокам. Прижал ладонь к животу, поиграл с дорожкой волос, ведущей ниже. Джувон был возбужден, в отчаянии, ему ужасно хотелось сильнее прижаться к рукам Донсика. Сам Донсик не шевелился. Не колебался. Джувон захныкал, и ему сразу стало стыдно; он попытался спрятать лицо в плечо Донсика. – Тшш, – пробормотал тот. Он не торопился. Хотя его эрекция, упирающаяся Джувону в поясницу, говорила о его совсем обратных намерениях. Донсик обхватил член Джувона и заскользил ладонью по горячей коже. – Сильнее, – выдохнул Джувон. – Я не сломаюсь. – Я и не жду, что ты сломаешься, – пробормотал Донсик. Его слова напоминали песню о любви. Джувон толкнулся бедрами ему в кулак. С его члена закапало на пол. Только посмотри на себя, Джувон, опять все портишь. А что если Донсик заставит его встать на колени и слизать это все? Он застонал, в тишине вышло слишком громко. Донсик улыбнулся, уткнувшись ему в горло. – Пожалуйста. – Пожалуйста что? – Что... – Джувон задрожал. – Что ты хочешь, чтобы я сделал? Умолял? – Я буду, подумал Джувон. Когда-то давно у него была гордость. Но, казалось, с того времени прошла тысяча лет. – Если ты этого хочешь. – А чего хочешь ты? – Тебя. Джувон закрыл глаза. – Я прямо перед тобой. Донсик обнял его другой рукой за плечи и прижал к своей груди. – И насколько? – низко спросил он. – До завтра? Джувон ничего не понимал, но это было совсем не важно. Ему не нужно было понимание, чтобы ответить на вопрос. – Да. Довольный, Донсик крепче сжал его член, медленно водя по нему пальцами. В отражении они напоминали картину, их тени сплелись, будто Джувон был виолончелью, а Донсик – музыкантом. Его член был покрасневшим и влажным в умелых пальцах Донсика. Джувону нравилось, как они выглядели: короткие, мозолистые, огрубевшие от работы. Ему нравились черные волосы на костяшках, шрам на большом пальце. (На руках Донсика не было ничего золотого, ничего холодного. Только музыка, малыш, а твое тело – струны.) – Ты очень нравишься мне таким, – прошептал Донсик, потер носом его шею. И ему так было легче? Без зрительного контакта? Некоторые вещи легче было сказать в темноте. – Мне нравится, когда ты не стараешься. Джувон захныкал. – Тебе понравился суп, который я заставил тебя попробовать, да? И тебе нравится здесь. – Да. Рука Донсика крепко прижимала его к себе, но Джувон знал, что если бы он захотел, Донсик бы его отпустил. Но Джувон не хотел. – Ты так беспокоишься о том, чего я хочу, милый, что теперь ты совсем не знаешь, чего хочешь сам, я прав? Джувон вздрогнул. – Хочешь, чтобы я кончил тебе в рот? Или чтобы я тебе отсосал? И чтобы трахнул тебя прямо здесь, на твоем дорогом полу? – Да, – простонал Джувон, потому что он хотел, хотел всего этого. Донсик хмыкнул, явно позабавленный. – Выбери что-то одно, детка. Это было невозможно. Джувон хотел. Чего он не хотел? Если ты не хочешь оставить меня себе после, то не спи со мной, хотелось ему сказать. Не оставляй меня себе, если не будешь ко мне нежен. Не ставь меня на первое место и не одевай меня, чтобы похвастаться перед другими. Все вокруг думали, что знали Джувона, но сам Джувон не был уверен, что вообще знал себя. Но Донсику всегда было плевать на мнение других, на что ему понадобилась половина жизни. В его доме стоял старый диван, в его кухне хранились потрескавшиеся тарелки. (Как-то раз Джувон спросил, почему он не купит себе новые. – Зачем? – ответил тогда Донсик. – С ними все в порядке, и они мне нравятся.) Это было слишком. Джувон зашипел, развернулся, схватил Донсика за руки и толкнул его на стул. Тарелки на столе забренчали, когда Джувон забрался ему на колени, отчаянно сжав лицо Донсика в своих ладонях. – Я хочу вот так, – сказал он, на этот раз поцеловав его первым. Он умирал от голода. Донсик зарычал в поцелуй, и по позвоночнику Джувона будто пустили ток. – И так, – выдохнул он, сжав член Донсика сквозь штаны. Задрожал, когда Донсик застонал ему в губы. – Остальное оставим на потом. Донсик вздрогнул, это напомнило океан. Донсик крепко взял его за руки. Стол рядом с ними сдвинулся, на пол упала вилка. Наверное, Джувон понял: Донсик не готовил сам и питался полуфабрикатами из магазина, рассчитанными на одного. Рецепты всегда были рассчитаны на две, четыре, шесть, восемь порций – никогда на одну. Раньше Джувон готовил еще и на своего отца, а сейчас только для себя. Было так странно, что оставалась лишняя еда, будто он всегда ждал кого-то и этот кто-то никогда не приходил. Донсик любил многих, подумал Джувон, и кого из них у него не забрали? Кто из них не ушел? Он вытащил член Донсика из расстегнутой ширинки, обхватил его своими пальцами и сжал его и свой член вместе. В первый раз они такого не делали. В первый раз Джувон терся о бедро Донсика и кончил себе в штаны. После, у себя дома, он выбросил белье в мусор. – Вот так, – горячо прошептал Джувон. – Вместе. Он затрепетал, когда начал двигаться, когда Донсик застонал, наблюдая, как влажные головки их членов толкались в кулак Джувона. Сердце Джувона билось о ребра, умоляя, чтобы кто-то его выпустил. Он тяжело дышал, как щенок в жаркий день. Он бы мог умереть здесь, на коленях Донсика, но он не собирался его оставлять. Джувон поднял глаза и заметил, что Донсик уже наблюдал за ним диким взглядом, приоткрыв рот. Его оргазм напомнил землетрясение, горячее и влажное в руках Джувона. Сперма потекла по его животу и бедрам. Джувон закусил губу, сжал зубы. Донсик ухмыльнулся, вытер сперму с живота Джувона, после чего поднес испачканную руку к его челюсти, потер пальцами его щеку. – Если на тебе и будет что-то, – начал Донсик, – то пусть будет вот это, – на этих словах он приоткрыл рот Джувона большим пальцем, оставив на его языке горький привкус. Джувон кончил, сжав тело Донсика своими бедрами, с пальцами во рту. Он кричал? У него заложило уши. Может, он и кричал. Но это не имело значения. Джувон заметил, что уронил голову Донсику на грудь. Его сердцебиение напоминало симфонию. Было таким же громким, как и его собственное. – Не уходи, – сказал Джувон, прикрыв глаза. Этого хотел Донсик, подумал Джувон, и этого же хотел он сам. Теперь он это понял. – Так я был тебе нужен из-за моей красоты, а теперь еще и из-за моих рубашек? – подразнил его Донсик. Джувон фыркнул, и если так он спрятал свои слезы, то никто об этом не узнает. Он поднял голову. Донсику было к лицу удовольствие, и Джувон был рад, что именно он стал его причиной. Донсик улыбнулся. Погладил Джувона по волосам. Поцеловал его ладонь. Джувон шмыгнул носом, его глаза повлажнели. – Ха, – усмехнулся Донсик. – Только посмотри на нас. Джувон замер. – Я все уберу. – Не сейчас, иди сюда, – Донсик прижал его ближе к себе. На их коже остались влажные подтеки. Это должно было возмутить Джувона. Возможно, немного и возмущало. Одна его часть хотела слизать остатки языком. Другая хотела исчезнуть навсегда. – Тебе идет быть таким. – Каким? – Отвратительным. Позорным. Грязным. Мерзким. Одичалым. – Свободным. Джувон покачал головой, но все равно улыбнулся. За это его поцеловали. Он не посмотрел на одежду на полу, на старый портвейн, и когда Донсик отвел его в спальню, он не думал о деньгах отца, на которые были куплены простыни на его кровати. Они оставили окно открытым; пахло весной, землей и, конечно, хлорофиллом. Клетка могла быть золотой, но оставалась клеткой. Джувон подумал, что ему следовало открывать окна чаще. Джувон обещал остаться до завтра и всегда держал обещания. Он обещал остаться до завтра и, возможно, мог пообещать снова. Как сын мог попрощаться со своим отцом? Шаг за шагом. Завтра он не ответит на его звонок, а потом, много лет спустя, он не впустит его обратно.