Tooth Fairy

      

— ઈ ♡ ઉ —

             Когда тебе восемнадцать, последнее, чего тебе хочется — это узнать, что через две недели ты умрёшь.       — Вот такие вот дела, — жмёт плечами Дьявол, убирая планшет от лица побледневшего Чонсона и заставляя вещицу исчезнуть в багровом дыме по щелчку когтистых пальцев. Тут даже и не знаешь чему удивляться сперва. Тому, что Дьявол (если рот и глаза не открывает) вполне себе похож на человека? Тому, что он сидит посреди ночи на кровати Чонсона? Или тому, что он показывал момент смерти на самом обычном айпаде? Чонсон потирает лицо ладонями, прокручивая в голове то, что одним серым утром, уже через две недели, ему придётся умереть, свернув себе шею падением со школьной лестницы. Он раздвигает пальцы и уставляется на Дьявола, всё ещё восседающего на краю его кровати.       — Мне это снится всё, да?       — Нет. В подтверждение, Дьявол преспокойно взмахивает чешуйчатым хвостом и бесцеремонно царапает самым кончиком предплечье Чонсона, вскрикнувшего от резкой боли.       — Вы что творите?! — теперь он, наконец, откидывает одеяло и садится на кровати, пытаясь в тусклом свете ночника разглядеть выступающую кровь.       — Утром убедишься, что не приснилось, — фырчат в ответ. — Так вот я зачем пришёл…       — Разве не просто предупредить меня о скорой смерти?       — Зачем бы по-твоему Дьяволу приходить к человеку просто, чтобы показать его смерть? — изящные брови изгибаются под красноватой чёлкой.       — Не знаю? Слушайте, мистер…       — Дьявол.       — Мистер Дьявол, — Чонсон ёжится, когда тот цокает языком и садится в полоборота, создавая из воздуха пачку…орешков? — Простите, это орешки в чили?       — Имеешь что-то против или проголодался в два часа ночи?       — Нет, но…       — Удивлён, что Дьявол ест что-то человеческое? — раздаётся хруст, за которым следует яркая ухмылка, обнажающая ряд заострённых зубов. Чонсон непроизвольно прижимается спиной к подушке, отползая по постели немного назад. — Ты спросить что-то там хотел.       — Я…да, — кивает он потерянно. — Так зачем вы здесь?       — Ах да! — подрываясь с кровати, Дьявол щёлкает пальцами ещё раз, являя перед собой невероятной длины свиток, исписанный мелким шрифтом. Чонсон единственное, что успевает заметить, слово «Договор», мелькнувшее в самом начале. — Дело в том, что существуют разного рода договоры со смертными перед их кончиной. Если ты не хочешь попасть в Ад — то подписываешь его, выполняешь парочку поручений и…довольствуешься белыми облачками. Если же ты не хочешь попасть в Рай, а делать там я тебе скажу совершенно нечего, то к тебе наведываются Ангелы предлагая то же самое.       — Почему тогда ко мне пришли вы?!       — Потому, что Ангелы чаще посещают души совсем уж пропащих людей. Ну, сам понимаешь? Такие в Раю и за даром не нужны. Договор в таком случае — не более, чем формальность, — фырчит небрежно Дьявол, засовывая пачку орешков во внутренний карман пиджака, почти не скрывающего бледную кожу его торса, украшенного какими-то чернильными узорами. В руке его, взамен снэка, однако появляется длинное чёрное перо. — Тебе нужно расписаться, две недели выполнять задание, описанное в Договоре и быть спокойным, что твоя душа попадёт в Рай. Если ты, само собой, не начнёшь умолять меня забрать тебя с собой…       — Мистер Дьявол? — осторожно прерывает болтовню Чонсон, пробегаясь глазами по сливающемуся воедино тексту. Чего ещё ожидать от Договоров? Они у людей-то составлены коварно, а тут…сделка с Дьяволом. В прямом смысле.       — Да-да?       — А мне…ну, мне разве будет не плевать, куда я попаду после смерти? Разве там не пустота? Когда перед носом вдруг взмахивает чужая ладонь, Чонсон на секунду думает, что не будет у него даже этих двух недель. Но Дьявол лишь водит рукой, будто бы проверяя, не ослеп ли Чонсон, а после хмурится.       — Вроде видишь меня. Так скажи, почему после смерти должна быть пустота? И для чего существую я. Вопрос, которым в два часа ночи Чонсон задумываться бы не хотел, как минимум, в ближайшие лет тридцать. Но у него до абсурдной гибели тридцати лет нет, а перед кроватью стоит Дьявол со свитком в ожидании. Так что, подумать всё же приходится.       — Не знаю, мистер Дьявол, — мотает он головой в итоге, вздыхая. — А нет никаких сделок, чтобы я не умирал? Дьявол ухмыляется.       — Ты мне нравишься, жаль прямую сделку в Ад тебе не предлагают.       — А проигнорировать я это всё не могу? Просто дожить две недели в покое и…       — Тогда твоя душа застрянет в Неизвестности на веки вечные, — монотонно произносит Дьявол. Он, наверное, закатывает глаза, но Чонсон это различает едва ли в заволочённой тьме, едва поблёскивающей иногда красноватым. — Давай, подпиши быстренько, попади в Рай, а там, если очень захочешь, я смогу обменять тебя однажды и забрать к себе. Чонсона передёргивает. Ну, нет уж. Дьявол этот хоть и выглядит…забавно? Пугающе, забавно, но попадать к нему после смерти «на веки вечные» не хотелось тоже. Чёрт, а с утра ведь эссе по литературе…       — Тут столько всего, — вздыхает он, вновь оглядывая текст в Договоре. — Что хоть делать-то нужно будет? А то подпишусь тут под расчленением котят…       — Ты дебил? От удивления Чонсон даже рот раскрывает, когда поднимает взгляд на Дьявола, изменившегося в лице. Чёрные глаза сужены, алые губы сжаты в ровную линию, а само выражение будто повторяет озвученный вопрос.       — Вы разбудили меня посреди ночи, сказав, что я умру через две недели и даже… — Чонсон взмахивает рукой. — Показали мне это. Я явно не в порядке. И всё ещё не очень-то и верю в то, что творится.       — За расчленение котят души в Рай не отправляют. Просто нужно будет немного помочь феям.       — Чего?! Какие ещё…       — Не переживай, среди вас никаких фей, вампиров и прочей лобуды нет. Это так…ты подписываешь? — Дьявол толкает руку с пером ближе к Чонсону, грозно хмуря брови. Но Чонсон хмурится тоже. Как он может подписать что-то вот так, не глядя? В конце концов, это же сделка с Дьяволом, тут триста процентов да есть какой-то подвох. Но, с другой стороны, он умрёт через две недели. И не всё ли равно? А если это и правда просто дурацкий сон? Так и подавно плевать! Он тянет руку за пером, но замирает, уставившись на порез от чешуйчатого хвоста, которым Дьявол сейчас размахивал в нетерпении. А что, если не сон?       — То ты всё равно умрёшь через две недели, — повторяет замученно Дьявол, прочитавший его мысли. Чонсон грозно поджимает губы.       — Не читайте, пожалуйста, мои мысли.       — Какие мы нежные. Вздыхая, Чонсон забирает из когтистых пальцев перо и подцепляет край Договора, лежавший на его постели. «…я, Пак Чонсон, ознакомился и принимаю все пункты Настоящего Договора о переводе моей души в Рай по истечению срока договора. Подпись: …» Живёшь вот так восемнадцать лет. В школу ходишь. Книжки читаешь и к экзаменам готовишься. Даже влюбиться не успеваешь. А к тебе однажды ночью приходит Дьявол и говорит, что ты умрёшь, предлагая подписать сомнительный Договор. Терять ведь уже нечего, не так ли? Приставляя кончик пера к бумаге и начиная выводить подпись, Чонсон шипит от боли, вспыхнувшей в указательном пальце другой руки. Он вскидывает её к лицу и замечает каплю крови.       — А как ты думал иначе подписываются сделки с Дьяволом? По правде говоря, Чонсон об этом никогда и не думал. Но, вздыхая совсем уж тяжко, он подписывает Договор, что исчезает сразу же, как только перо сходит с бумаги. Взгляд его вновь обращается к Дьяволу, внезапно широко улыбающемуся и поигрывающему бровями под красноватой чёлкой. И Чонсону бы почуять неладное…       — Ну, а теперь пошли! В хлопке и багровом дыме они исчезают из спальни.       

— ઈ ♡ ઉ —

             От сделки с Дьяволом стоило ожидать любого подвоха, но не…       — Зубная Фея. Зубная Фея? — шипит Чонсон, отворачиваясь от зеркала в неизвестной ему детской комнате, чтобы уставиться негодующе на Дьявола. Тот расположился прямо на письменном столе, закидывая в острозубый рот, на этот раз, маршмеллоу в виде черепов.       — А что тебе не нравится? — он окидывает Чонсона ладонью снизу вверх. — Светленько, самое то для Рая в будущем. И работёнка не пыльная. И вроде бы милая.       — Разве Зубные Феи не должны быть…ну…       — Девушками?       — Да.       — А ты сексист в свои восемнадцать? Какой тебе Рай…       — Нет, — ворчит Чонсон, вновь отворачиваясь к зеркалу. Он нервно передёргивает плечами, за которыми приходят в движение и полупрозрачные крылышки. — Я не сексист, но…как я в школу-то с ними буду ходить?       — Не будешь. Это только для ночных смен. Заступил в полночь на работу — появились. Закончил смену в пять утра — исчезли. Всё просто.       — Подождите! А спать? А спать когда? — от негодования крылья Чонсона заходятся, распыляя вокруг серебристый блеск.       — Положительная часть Договора, — ухмыляется Дьявол. — Тебе больше не нужен сон. Еда, правда, всё ещё нужна. А сон нет. Здорово, правда?       — Да как сказать… Чонсон решает осмотреться в детской, в которую они нагло ворвались несколькими минутами ранее. Свернувшись в клубок под стёганным одеялом, на кровати лежал малыш, обнимая какого-то плюшевого покемона. Куча игрушек валялась вокруг по всей постели, будто защищая ребёнка. Это выглядело мило. Если не вспоминать о том, зачем они пришли.       — И…что мне нужно делать?       — Залезть под подушку, забрать молочный зуб и оставить серебряную монетку, — объясняет Дьявол. Он снова чем-то шуршит, и Чонсон уже даже не удивляется, когда замечает в когтистых пальцах пачку морковных палочек из Макдональдса. Всё это должно, наверное, выставить Дьявола в смешном ключе…но Чонсону смеяться не хочется. Его это как раз заставляет бояться внутренне больше. Мало ли какие закидоны ещё есть у Дьявола?       — А разве я не разбужу его? — подойдя к кровати, Чонсон останавливается, глядя через плечо и пытаясь как-то отодвинуть собственное мешающее крылышко.       — Нас видят только те, кто знают лично. Этот малыш знает тебя лично? Чонсон на всякий случай склоняется к малышу, всматриваясь в спящее личико. Мало ли у них детворы около школы?       — Нет. Не думаю, — мотает он головой, осторожно пробираясь рукой под подушку.       — Ты учишься в старшей школе, у вас не должно быть детей там, — похрустывая морковью, бубнит Дьявол, оглядывая детскую. — Поторопись, у нас ещё несколько десятков семей в Сеуле.       — Я делаю это впервые! — шипит Чонсон, находя пальцами бархатный мешочек и вытягивая его, чтобы рассмотреть в темноте комнаты. — Это оно?       — А по-твоему дети кладут под подушку вообще всё, что им вздумается? Вообще, да. Он вот в детстве клал туда шоколадки, потому что кто-то из одноклассников ляпнул ему, что, если так делать, то к утру их станет две. Чонсон слышит смешок Дьявол и хмурится, оборачиваясь.       — Мистер Дьявол? Пожалуйста…       — Я не могу отключить функцию чтения мыслей, уж прости, — задушено смеётся тот, оголяя пугающую остроту акульих зубов. — Но в самом деле? Только идиот поведётся на такое.       — Мне было семь, — защищается Чонсон. — И я, вероятно, идиот. Подписался же на это, — приподнимает он мешочек с молочным зубом. — Что теперь?       — Монетка, — кивает Дьявол на поясную сумку. — Оставляешь и пойдём дальше. Это всё ещё кажется сном и полным абсурдом, но Чонсон выполняет необходимое. Вжикает молнией, достаёт монетку, возвращает её под подушку вместо мешочка и отходит на пару шагов назад от кровати.       — Нужно что-то сказать? Хлопнуть в ладош… Крик его растворяется в пространстве и сероватом дыме. Уже через секунду оставляя его посреди совершенно другой детской комнаты.       — Чёрт!       — Здесь, — лениво отзывается Дьявол, проводя пальцами по пыльной полке с книжками. — Не зови меня попусту.       — То есть, я исчезаю сразу, как только меняю местами зубы и монетки? — пытаясь отдышаться от страха, уточняет Чонсон.       — Как только кладёшь зуб в сумку, да. Будь готов к внезапным перемещениям. Меня рядом завтра уже не будет.       — А вы…ну, на планете столько людей…а вы тут. Со мной.       — Пытаешься спросить, что Дьявол делает с тобой, когда может заниматься более интересными и важными вещами? — усмехаются алые губы.       — Вообще, да, — кивает Чонсон, тихонько приближаясь к кровати со спящим ребёнком.       — У меня тысячи лиц, тел и имён. Я там, где мне нужно быть. И не только с тобой в данный момент. Вопросов на этот ответ у Чонсона находится ещё больше, но он решает не искушать судьбу и промолчать. Он в любом случае скоро умрёт, там и узнает побольше об этом всём, каков смысл сейчас тратить время на вопросы. Ещё один смешок Дьявола летит ему в спину.       — Умнеешь на глазах. Может правда ко мне пойдёшь? Сдался тебе Рай. Но Чонсон эту реплику игнорирует. Искушение — второе Дьявольское имя. Так что он просто достаёт на этот раз сложенную вчетверо бумажку, в которой спрятан зубик, и кладёт на её место монетку. Более уверенно, чем в первой спальне. Что ж, это не кажется таким уж сложным…       — Как только будешь готов, — вновь подаёт голос Дьявол, складывая руки за спиной, — клади зуб в сумку и…пуф. Добро пожаловать в новый дом. Ну, а мне пора.       — Подождите! — тянется он рукой к окутанному уже багровой дымкой Дьяволу. — Разве вы не проведёте со мной всю первую ночь?       — Мечтаешь подарить мне девственность?       — Чего…       — Шучу, — скалится Дьявол. — А может нет. Ты знаешь, что делать. Главное не трясись сильно. В пять утра автоматически окажешься в спальне, в полночь — в какой-то детской. Привыкнешь, не переживай.       — И мы…не увидимся больше?       — А очень хочется? Вообще-то, не очень. Но всё же…       — Увидимся. Я приду через недельку, посмотреть, как твои дела. Ну и в самом конце. Спросить о каком конкретно конце идёт речь, Чонсон не успевает. Дьявол растворяется в короткой вспышке и дыме, оставляя его одного в тёмной комнате. Что ж. По крайней мере, это уж точно куда лучше расчленения…       

— ઈ ♡ ઉ —

             Сон действительно оказывается Чонсону не нужен. И это вот пока единственный плюс из всех. Потому что…на самом деле, быть Зубной Феей — плохо. Ужасно даже с одной стороны. Чонсон не великий любитель детишек и всего такого милого, но всё же, попадая в детские комнаты, ты по определению думаешь о том, что тебя встретит что-то светлое, мягкое, доброе. Из раза в раз, за три ночи подряд, его встречали какие-то тусклые узкие комнатушки, заваленные вещами, книжками, тетрадками. Изредка с обилием игрушек, как в самой первой детской. Всё чаще с заплаканными уснувшими личиками, худыми обнимающими игрушки ручками. В какой-то момент, Чонсон даже ловит себя на мысли, что Зубная Фея и вовсе нужна лишь тем, у кого никакого чуда и света в жизни почти нет. Это вот удручает так, что в последней комнате третьего дня, прямо перед самым рассветом, он появляется расстроенный и хмурый, с опущенной головой и крылышками безвольно висящими за спиной. И это вот он зря.       — Чонсон-ши? Сердце его ухает в пятки, когда в тишине комнаты он слышит собственное имя. На детской кроватке оказывается знакомой внешности подросток, распахнувший удивлённо глаза, в руках которого свернулся в комочек ребёнок, чей зуб, вероятно, Чонсон и должен был забрать. « — Нас видят только те, кто знают лично,» — раздаётся в голове голос Дьявола. Должно быть, они учатся в одной школе…? Длинные реснички продолжают трепетать, когда парнишка промаргивается несколько раз. Но Чонсон всё ещё стоит посреди комнаты в белом и с мерцающими за спиной крылышкам чёртовой Зубной Феи.       — Какой…неожиданный сон. Точно.       — Сон, — кивает Чонсон, делая шаг вперёд на пробу. — Сны часто бывают странными. Откуда ты меня знаешь?       — Ты учишься на два класса старше, — выпаливает парень, прижимая к себе малыша ближе. — Только вот, что ты делаешь в моём сне…       — Твой…брат? — указывает Чонсон на причмокивающего ребёнка.       — Брат.       — Он должен был оставить свой зуб под подушкой. Я — помощник Зубной Феи в твоём сне, — пытается сложить на ходу нелепую ложь Чонсон. Однако, судя по медленным кивкам и заворожённым, всё ещё сонным, лисьим глазкам — это работает. — Я не знаю, почему в твоём сне — это я. Но так сложились обстоятельства.       — Ага. И ты…тебе нужен зуб моего брата?       — В точку. Он под подушкой?       — Мгм. Обрывая зрительный контакт, Чонсон просовывает руку под подушку, доставая маленький мешочек с ленточкой. И почти уже заменяет его на монетку, как вдруг останавливается, вновь глядя в тёмные глаза внимательно следящие за ним.       — Мы знакомы лично?       — Эм…да. Однажды, на обеде, мне не хватало немного денег и ты добавил мне. Но мы не виделись больше…а что? Это как-то важно для сна?       — Да. Очень. Для сна. Для самого Чонсона, который теперь будет ходить по школе, оборачиваясь, до короткого конца своих дней. Он оставляет под подушкой монетку, отходит на пару шагов назад…и снова почему-то не уходит. Смотрит в распахнутые глаза, вспомнить пытается. Но память будто очистили. И парнишка ему знакомым не кажется. Может это и вовсе Дьявольская проделка? Проверяет тут его, хитрец, расскажет Чонсон что или нет? Чонсону же осталось всего десять ночей, ему рассказывать не о чем. Да и незачем. Кивая на прощание, он убирает мешочек с зубом в свою сумку, и исчезает из чужой детской.       

— ઈ ♡ ઉ —

             Он почти даже забывает о случившемся из-за навалившейся внезапно контрольной по химии и плохой оценке за тест по математике. Но хмурое и разочарованное выражение его лица сменяется на испуганно-растерянное в тот момент, когда на столик опускается ещё один поднос с едой. А прямо перед ним садится парень. С лисьими, совсем уже не сонными, глазками.       — Привет. И смотрят они уже не испуганно, а слишком уж как-то решительно и твёрдо. Чонсон даже ёжится немного, обхватывая пальцами бутылочку с яблочным соком.       — Привет? Мы знакомы? — как можно ровнее выдаёт он. Почему бы Дьяволу не дать ему в придачу способность стирать людям память? Нужная штука же…       — Частично, — кивает парнишка. — Меня зовут Сону. А ты — Чонсон-хён.       — Так, пока всё правильно, — нервно посмеивается Чонсон. Сону однако даже уголком губ не дёргает, прожигая его взглядом тёмно-карих глаз. Помнит? Сону вдруг выдыхает и закрывает лицо ладонями, будто вот-вот расплачется.       — Нет, это же бред… — лепечет он неразборчиво. Точно помнит. Чонсон сглатывает страх, но решается спросить:       — У тебя что-то случилось, Сону-ши?       — Тыверишьвчудеса? Сону выдаёт это залпом, убирая руки от лица и вцепляясь пальцами в края столика. Верит ли Чонсон в чудеса…       — Ну, — тянет он, — я всё ещё верю в Санту? Это сбивает Сону. Он непонимающе хмурится, но затем встряхивает головой, вспоминая, видимо, о теме их разговора.       — Здорово. Но я немного не о нём сейчас. Хён, ты…о, могу ли я звать тебя так?       — Да?       — Хён, ты…нет, прости, — Сону сдувается, словно воздушный шарик, опуская плечи и уставляется в свою тарелку с рисом. — Прости, что потревожил тебя. Это бред… Чонсон молчит, не зная даже, что сказать и ожидая, что Сону возьмёт свой поднос и уйдёт. Но Сону почему-то не уходит. Продолжает молчать и смотреть куда-то вниз. Тишина между ними становится неуютной, и Чонсон решает как-то разрядить неловкую обстановку:       — Апельсинового сока сегодня нет… Но вместе с ним заговаривает и Сону:       — Хён, ты веришь в фей? Я знаю, это звучит бредово, но…       — Да, — выпаливает Чонсон, не задумываясь.       — Что? Но задумываясь сразу после. Он буквально красочно представляет, как Дьявол выпустит его несчастные кишки за то, что он трепет тут своим длинным языком. Но он ничего не может почему-то поделать, когда на него с какой-то мутноватой грустью и почти безнадёгой смотрят чужие глаза под нависшей волнистой чёлкой. Что там Чонсон говорил про то, что никогда ещё не влюблялся? Спасибо, очень, чёрт его подери (господипрости) вовремя.       — Хён, ты…не шути, пожалуйста, — поджимает губы Сону, опять опуская голову. — Если хочешь подшутить…       — Но я правда верю. Другой вопрос — почему ты об этом спросил? Ладно, нет. Он не влюбился, просто Сону смотрит так, что оторваться невозможно. Да и замечал ли Чонсон вообще когда-нибудь кого-то вокруг? Подсядь к нему кто другой с таким проникновенным взглядом — может он и к тому человеку проникся бы? Но перед ним Сону. Парень, в комнату брата которого, Чонсон заявился ночью. Интересно, а где-то среди множества пунктов Договора, нет ли случайно вот такой вот поворотной ситуации? Когда умирающий встречает милого парня и начинает безудержно грустить о скорой своей кончине, но ничего не может поделать, кроме как ныть в подушку…       — Ну… — мнётся Сону, потирая ладошки друг о друга. — Возможно, сегодня ночью я увидел одну из них? Одного, — исправляясь, он мельком смотрит на Чонсона из-под опущенных ресничек. — Что думаешь, хён? Могут ли парни быть феями тоже? Что он думает? Чонсон думает о том, как будет вымаливать у Дьявола не убивать его, ползая на коленках по ковру в своей комнате или вовсе острым камням Преисподней…       — Думаю, да, — вместо страшных мыслей отвечает он.       — А как думаешь, хён? Могут…могут ли парни быть Зубными Феями? И вот здесь бы остановиться. Сказать «не знаю». Сказать «возможно». Но Чонсон, как примагниченный смотрит на тонкие пальчики, спрятавшиеся в манжетах форменной рубашки, и выдаёт чуть слышно:       — Думаю, да. Те же самые пальчики тянутся к карману пиджака, а после разжимаются прямо над столом, позволяя чему-то тихо звенькнуть о белый пластик.       — Да, потому, что ты один из них? — шепчет Сону. Под ладонью его оказывается серебряная монетка. Чонсон замирает. Ждёт, что вот сейчас, в этот момент, замрут и остальные, остановится время и появится Дьявол. Утащит его за шкирку с собой, скажет, что он никчёмный человечишка и даже в Ад его не возьмёт дурака такого. Но не происходит ничего, кроме того, что Сону склоняет голову в ожидании ответа. Подростки всё также ходят вокруг, гремят посудой, смеются о чём-то. Где-то за незримым мыльным пузырём их столика.       — Ты можешь просто сказать мне, что я сумасшедший идиот и я уйду, — подаёт голос Сону.       — Нет.       — Тогда что?       — Я не могу сказать тебе…       — О, так это правда? Чонсон поджимает губы, замечая, как лицо Сону становится ещё бледнее, чем есть. Он и сам, должно быть, стал цвета стола перед ними от страха. Но, с другой стороны, он ведь мог так попасться к кому угодно из школьников? Кто угодно мог также подойти к нему и что-то сказать. Почему-то Чонсон уверен, что другим он непременно сказал бы, что им нужно обратиться в клинику. Проверить зрение и голову. Сону почему-то хочется рассказать вообще обо всём. Ладно, да. Возможно, прямо сейчас, посреди обеда в школьной столовой, Чонсон влюбился за десять дней до своей кончины. Романтика.       — Слушай, Сону…       — Я никому не скажу, — торопливо произносит тот, накрывая ладошкой монетку на столе. Он смотрит не в глаза, прямо в самую душу. И ощущается это хлеще Дьявола, смотрящего на Чонсона оценивающе в самый первый день. Боже, а что если Сону и вовсе какой-то его засланец…?       — Обещаю, хён, я никому не расскажу. Просто…вау. Ты правда Зубная Фея? Кивни, если не можешь сказать…       — Если отвечу, ты не скажешь вдруг, что ты послан Дьяволом, чтобы проверить меня? — неуверенно спрашивает Чонсон, предполагая, как дико со стороны звучит его вопрос. Но, что ж, это не он первый начал столь странный диалог.       — Он что…тоже существует? — охает Сону, вскидывая брови. Нет, теперь ему точно выпустят кишки, как только он вернётся домой. А может и в какой-то подворотне по пути. Чонсон коротко кивает.       — Что ж, — Сону бегло облизывает губы, пряча монетку обратно в карман. Он качает головой, упираясь теперь уже неверящим взглядом в опустевшее местечко на столе между ними. — Когда я шёл к тебе, я был готов к чему угодно. Ну…что ты пошлёшь меня? Мягко, конечно, ты вроде не похож на засранцев из твоего класса. Но…воу. Я не думал, что всё окажется правдой. «И это даже не самое страшное,» — думается Чонсону, когда он вспоминает про Договор.       — Прости, что не смог соврать тебе? — грустно пытается улыбнуться он.       — Спасибо, вообще-то, — фырчит Сону. Уголки его губ как раз дёргаются в полуулыбке, но он серьёзнеет мигом, вскидывая глаза на Чонсона. — Я правда никому не расскажу. И вовсе не потому, что меня посчитают чокнутым. Меня им и так считают…не важно.       — Спасибо. И последнее, что Чонсон должен был делать — он и делает.       — Если хочешь, можем пообедать вместе? Зная даже, как сильно об этом пожалеет после. Но, чёрт, он умрёт вот-вот, может же он насладиться хоть немного совершенно очаровательной улыбкой, обращённой ему впервые (и в последний раз) в жизни?       

— ઈ ♡ ઉ —

             Дьявол к нему тем вечером не приходит. И всю ночь Чонсон остаётся, словно на иголках. Появляется в чужих детских комнатах, озираясь по сторонам. Дёргается от любого шума и шороха. С пяти до семи и вовсе сидит на своей постели, обнимая колени и глядя на небо постепенно окрашивающееся в рассветные цвета. Но ничего. К нему никто не является, не грозится вырвать язык и не тычет под рёбра шоколадными палочками (что, возможно, было бы в духе этого Дьявола). И где-то среди сотни различных мыслей, Чонсона посещает одна, совсем хиленькая, что это тоже может быть своего рода наказание ему. Ходить-бояться. И ждать. Радовало одно — он больше не испытывал усталости, не зевал на ходу и не жалел, что провёл два часа в своей спальне, наблюдая за небом. Он вообще такого никогда не делал. А небо перед рассветом, оказывается, очень красивое. Он очень вовремя это заметил, да. Вздыхая от непрекращающихся мыслей, Чонсон спускается по главной лестнице в школе, с которой уже через девять дней ему суждено будет свалиться и свернуть шею. Он смотрит на мысы кроссовок и думает, нельзя ли сделать это как-то пораньше? Ну вот, запнуться прямо сейчас и…       — Осторожнее! …и попасть под руку, а точнее в руки, Сону. Нет, он рассчитывал на разбитые нос и бровь о блестящий, намытый недавно пол. Но точно не на то, что его поймают в объятия, оказываясь лицом к лицу и задерживая дыхание от волнующей близости. Сону вновь смотрит на него, как вчера в комнате брата. Испуганно и вопросительно.       — Хён, ты в порядке? Что такое порядок, кто бы ещё подсказал.       — Кажется, нет, — мотает головой Чонсон, мягко выпутываясь из рук Сону и поправляя форменный пиджак. — Прости, что…налетел.       — Да ты чуть не расшибся! Повезло ещё, что я рядом оказался. Ты… — Сону как-то странно щурится, а затем, снова сокращая между ними расстояние, вдруг шепчет: — Ты не высыпаешься из-за «работы»?       — Мне не нужен сон. Ладонь подлетает ко рту уже после сказанного. Чонсон округляет в ужасе глаза, также как и Сону, что отскакивает от него на полшага назад. Будто ему рассказали какой-то из ряда вон выходящий и страшный секрет. И вот, Чонсон почти подумал опять о том, что Сону наблюдатель Дьявола с этим его «повезло, что я оказался рядом», только шок написанный на его лице — не очень подходит для того, кто обо всём знает.       — Окей, — тянет Сону. — Я не должен был этого знать? Чонсон лишь вновь беспомощно качает головой, по-прежнему зажимая ладонью рот. Он вообще его заклеит намертво, если выходит так, что рядом с Сону он молчать не умеет.       — Тогда…сделаем вид, что я этого не слышал? — предлагает Сону. И, боже, а может он наблюдатель со стороны Ангелов? Смотрит, как Чонсон справляется с работой, заслуживает ли Рая. Внезапно, эта идея кажется Чонсону просто идеальной. Сону же воспринимает приподнятые брови за согласие на свой вопрос.       — Отлично. Ты куда-то шёл, хён?       — В столовую, — бурчит Чонсон, нехотя убирая руку ото рта и облизывая пересохшие губы. — Хотя аппетита как-то не осталось, кажется.       — Ну…если хочешь, можешь составить мне компанию? Вдруг аппетит вернётся? Отказаться — наверное, самый лучший вариант. Не привязывать к себе бедного паренька, чтобы его сердце не разрывалось потом от горя. Дожить остаток дней привычным сычом, загнивая в раздумиях о том, какой будет пресловутая жизнь после смерти. Не давать продолжения их общению, чтобы не было потом никому больно. У Чонсона в жизни за восемнадцать лет ни черта интересного не было. За последние пять дней произошло так много, что голова кругом шла. А потому думала плохо. А потому, он совершал глупость за глупостью.       — Идём, если хочешь. Но, пока Сону снова так ему улыбается. То и к чёрту всё. Именно к нему.       

— ઈ ♡ ઉ —

             Чонсон клятвенно себе обещает в оставшиеся восемь дней не упоминать хвостатого в суе.       — А я предупреждал, — хмыкает Дьявол, появляясь следующей ночью вместе с Чонсоном в одной из детских комнат. И он бы даже мог испугать своим внезапным появлением. Если бы не чёрная кошка в его руках, ластящаяся подбородком к когтистым пальцам.       — Это что? Кошка? — приподнимает брови Чонсон, останавливаясь в шаге от детской кровати.       — А что тебя так смущает?       — Зачем вам кошка, мистер Дьявол? Упомянутый вздыхает и, наверное, снова закатывает чёрные глаза.       — Я только пришёл, а ты уже раздражаешь. Зови меня…не знаю… Чон Чонгук? Нормально? Язык не сломаешь?       — Хорошо, мистер Чон, — Чонсон решает проигнорировать язвительный выпад и вновь напирает на мурчащее всё громче существо. — Так и всё же? Зачем вам кошка?       — Во-первых, — щурится Дьявол, — это кот. И его зовут Юнки. Во-вторых, что тебе не нравится в кошках? И в-третьих, работай, раб, луна ещё высоко.       — Феи — не рабы.       — Будешь выпендриваться — рабом и станешь. Сейчас вот только как припомню тебе недавний случай… Чонсон снова обмирает, задерживаясь рукой под подушкой ребёнка. Ну всё. Вот и расплата. А он только-только позволил себе забыть о том, что взболтнул Сону лишнего в первый раз. И ещё пару-тройку лишних предложений во второй раз…       — Ты работу доделай, и мы поговорим. Бегло меняя зуб на монетку, Чонсон оборачивается к Чонгуку, зажимая в руках мешочек с зубом.       — Простите, мистер Чон.       — Не знаю о чём ты, — нарочито глядя на кота, Дьявол пожимает плечами.       — За то, что я сказал Сону, что я Зубная Фея. Простите.       — Тот симпатичный мальчик, с которым ты второй день обедаешь?       — Да. Он…я не знал ведь, куда меня перебросит. Оказалось, что…       — Кот нужен мне, чтобы руки были заняты, когда я захочу придушить кого-нибудь, — будничным тоном произносит Чонгук, почёсывая мягкий подбородочек Юнки. — Так что там оказалось?       — Не убивайте меня, пожалуйста? — выдыхает Чонсон, чувствуя, как кровь в венах застывает.       — И сдашься ты мне? Так чего оказалось-то?       — Оказалось, что я попал в комнату к брату Сону. Он учится на два года младше и…он сам пришёл ко мне за обедом. Я не…я не смог солгать.       — Звучит безобидно, — задумчиво произносит Дьявол. Глаза кота открываются, сверкая яркой зеленью, когда Чонгук приподнимает когтем пушистую голову. — Ну, что скажешь, Юнки? Простим болтуну маленькую шалость? Чонсон разве что собственным языком не давится. А это точно Дьявол? То ест что-то, не останавливаясь, то коту решения такие важные доверяет?       — Цербера, видишь ли, — вновь читает его мысли Чонгук, на что Чонсон морщится, — с собой таскать трудно. Не карманная же болонка. А Юнки — котик компактный. Ты не смотри, что он похож на клочок чёрного пуха. Если тяпнет — тебя ни один Договор после смерти не спасёт. Расплываясь в зубастой улыбке, Дьявол довольно наблюдает за тем, как отшатывается Чонсон, сглатывая от страха и трепеща крылышками.       — Погляди, уже привык к ним? — тычет когтем Чонгук за спину Чонсона.       — Так вы меня прощаете?       — А чего с тобой ещё делать? Зубную Фею тебе на замену искать я не намерен, тут осталось-то всего-ничего. Главное держи язык за зубами до конца. Хотя… — Дьявол щёлкает пальцами, словно ножницами, и скалится злобно вновь. — Твои мысли про вырванный язык — мне понравились. Я оценил.       — Выходит, вы всегда где-то поблизости?       — Или я, или мои глаза и уши. Вопрос вырывается сам по себе.       — Сону ваши глаза и уши? — но Чонсон о нём не жалеет. Он должен знать правду. Даже, если она окажется разочаровывающей. Сону ведь ему и правда понравился.       — Ммм, — Дьявол делает вид, что задумывается и тянет пресловутый звук излишне долго. Но останавливается резко и неожиданно. — Нет.       — Точно?       — А если и да? Перестанешь на него засматриваться? Чонсон вздыхает. Не перестанет, конечно же.       — Нет, он — не мои глаза и уши. И не Ангел тоже. Просто хороший мальчик.       — Хороший, — эхом отзывается Чонсон, вспоминая яркую улыбку на розовых губах.       — Чего нос повесил? — Дьявол чуть наклоняется, от чего Юнки в его руках недовольно мявчет, и поджимает алые губы, опуская их уголки. — Грустно тебе что ли?       — Да нет…       — Ну вот, если не грустно, то собери сопли и за работу! Крик Дьявола растворяется вместе с Чонсоном, резко засунувшим мешочек с зубом в сумку и исчезнувшим из детской комнаты. Не убил — и на том спасибо.       

— ઈ ♡ ઉ —

             — Хён, это тебе! Чонсон застывает с ложкой риса у открытого рта, когда Сону буквально падает на стул перед ним и бросает на его поднос малиновый кекс.       — Ты не обедаешь?       — Там сегодня рыба, — машет рукой Сону, морщась. — Не люблю, знаешь, все эти кости. К тому же, я не очень голоден.       — А кекс…       — Мама приготовила. Ты не ешь их?       — Нет, я…ем, — Чонсон ощущает прилив крови к щекам и улыбается, кивая и протягивая руку к сладости. — Спасибо? Но за что?       — Просто, — жмёт плечиками Сону, улыбаясь в ответ. — День хороший, кексов много было.       — Спасибо ещё раз. Завтра принесу что-то для тебя. Это срывается с губ легко и непринуждённо, но отзывается в сердце каждого по-разному. Чонсон уверен, судя по взгляду, что Сону это тронуло. И его, в общем-то, тоже. Только вот совсем не в хорошем смысле. И зачем он только продолжает топить их, если продолжения у всей милоты не будет?..       — Как дела с учёбой? — решает он сменить тему. Спрятанный за каштановой чёлкой взгляд Сону снова обращается к нему, наполненный блестящим задором.       — Всё хорошо, хён, спасибо. А у тебя? Ночная работа не мешает учить уроки?       — Нет, — усмехается Чонсон. — Только помогает.       — Каково это, хён? — упираясь локтями в столик, Сону укладывает розоватые щёчки на ладони и продолжает засыпать вопросами. — Каково это — не спать всю ночь? Ты не устаёшь? Голова не болит? Или ты спишь после школы? Чонсон смеётся, поднимая ладонь и прерывая поток, становящийся с каждым словом всё нетерпеливее.       — Ты опять не дашь мне поесть, да? — улыбается он, опуская ложку в тарелку.       — Боже, хён, прости…       — Просто давай мне перерывы на еду и имей терпение. Я отвечу на всё, что смогу.       — Конечно, — с готовностью кивает Сону, наблюдая за тем, как порция риса отправляется в рот к Чонсону.       — И не смотри, пожалуйста, так, словно я диковинное животное в клетке.       — Я не… — ладони со щёк переходят на глаза, которые Сону прикрывает от стыда. — Я просто всё думаю, как ты прячешь крылышки…       — Сами прячутся, — бубнит Чонсон, пытаясь прожевать. — Сам не знаю как.       — М. Сону терпит ещё ровно полторы минуты (не то, чтобы Чонсон считал, но да) прежде, чем выпаливает очередной вопрос:       — А это больно?       — Что?       — Крылышки? Ты чувствуешь их?       — Нет, — совсем уже не чувствуя вкуса еды из-за волнения и концентрации на том, чтоб не сболтнуть лишнего, Чонсон лениво жуёт рыбу. — Они просто появляются из воздуха.       — Здорово, — тянет тихонько Сону. — Хён…а как думаешь, какой феей я мог быть? Чонсон уже хочет отшутиться, но и сам действительно задумывается. Смотрит внимательно на каштановые крупные волны пышных волос, падающих на бледное личико, на горящие тёмно-карие глаза, в свете ярких ламп похожие на жжённый сахар, на сложенные бантиком розовые губы. Какой феей в самом деле бы был Сону? Если ему неожиданно предложили стать Феей Зубной? Есть ли вообще при выборе какая-то логика?       — Лично я, — говорит он, подцепляя ложкой ещё порцию риса, — думаю, что ты был бы какой-нибудь цветочной феей, — Сону хихикает на это, снова укладывая личико на ладони. — Но, кто знает, как это всё распределяется. Я вот — Зубная. А какая в этом логика?       — Цвет волос? — Сону снова посмеивается. — Ты — блондин, одежда твоя вся белая. Крылышки тоже.       — В этом всё ещё нет логики.       — У меня аллергия на цветы. Чонсон едва не давится едой, глядя на Сону во все глаза. Но тот лишь улыбается, пожимая плечиками опять.       — Ни в чём нет логики, хён. Что-то порой просто случается. И всё. Как его сделка с Дьяволом. Как неожиданная влюблённость в парня, которого он даже и не помнил. Как его смерть через семь дней. Что-то порой просто случается.       

— ઈ ♡ ઉ —

             Случиться разбитому сердцу Чонсон позволить не хочет. А потому, через ещё пару дней, когда окончательно вырезает в своём сердце нежную улыбку Сону для будущих воспоминаний в (комуонтеперьнуженто?) Раю, он ловит его перед школой, хватая за плечи и отводя в сторону.       — Хён, что-то случилось? Чонсон держится из последних сил, прикусывая щёки изнутри и выпаливая на одном дыхании всю речь, что репетировал последних два часа в спальне перед зеркалом.       — Начальство запретило нам общаться, Сону. Прости, но мы больше не можем видеться. Ты замечательный, но нам нельзя. Прости. Он даже не дожидается ответа. Срывается с места, потому, что чувствует, как горло царапают слёзы, и зажимает рот рукавом пиджака. Слышит лишь в спину окрик своего имени, но несётся вперёд, расталкивая ничего не понимающих школьников. Сквозь мутный от слёз взгляд видит дорогу, взлетая по лестнице и снова едва не спотыкаясь на ступеньках. И скрывается на четвёртом этаже возле пустующих кабинетов химии, сползая по стенке прямо на пол и закрывая лицо руками, чтобы расплакаться в голос, как ребёнок. Что ж. Он умрёт через четыре дня в этой же школе. Он влюбился в парня, которому ещё два года учиться в этой же школе. Он, кажется, всё-таки разбил зарождающееся между ними и не имеющее продолжения чувство. И он, наверное, не должен бы так переживать, но первая влюблённость…       

— ઈ ♡ ઉ —

             Весь день и даже на следующее утро — Чонсон Сону не видит. Вообще не видит, будто бы тот и впрямь был каким-то несуществующим следящим за ним существом. Это ударяет даже больнее, чем то, что им пришлось перестать общаться, и за обедом, Чонсон скорее впихивает в себя куриный бульон, чтобы не помереть от голода, нежели действительно ест. Только вот очередная ложка почти валится из рук, когда он видит скользнувший на стол поднос с шоколадным пуддингом и знакомым кексом. Ему безудержно стыдно, но он всё-таки поднимает глаза, чтобы увидеть чуть покрасневшие, но не менее из-за этого красивые, напротив.       — Привет, — тихо говорит Сону, опускаясь на стул и укладывая на колени свой рюкзак. — Приятного аппетита.       — Привет, — растерянно кивает Чонсон. — Спасибо. Сону…       — Я долго думал, хён. Вечер весь. Ночь тоже. Знаешь, если твоё начальство боится, что я что-то растреплю или…им просто не нравится, что я расспрашиваю тебя… — поджимая непривычно бледные губы, Сону лишь крепче обнимает рюкзак. — Давай просто…мы же можем просто общаться? Не о твоей работе или чём-то волшебном. Просто…я просто хочу общаться с тобой. Мы же можем? Или…или совсем нет? Голос его стихает, а взгляд так и не поднимается, вовсе пропадая за опущенными ресницами. Чонсон же жалеет, что день его смерти наступит через семьдесят два часа, а не прямо вот в эту секунду от свалившегося на голову потолка. Потому, что он спасти Сону хотел. Защитить от ещё большей боли, которую ему и так принесёт распластанный по полу труп. Чонсон всё ещё чётко помнит видео, которое ему Чонгук показал на Дьявольском айпаде. Он вздыхает так тяжело и обречённо, но, стиснув зубы произносит:       — Где твои друзья, Сону? Не ожидавший подобного вопроса, Сону вскидывает голову, распахивая глаза.       — Что?       — Друзья, Сону. Почему ты проводишь время со мной? Я ведь старше на два года, — он чувствует, как слова застревают в горле, но произносит их. Потому что так нужно. Потому, что потом Сону будет лучше и Дьявол не придёт к нему внезапно посреди ночи, припоминая, что он узнал когда-то маленький секрет Зубной Феи. Он ещё немного сделает ему больно раз, чтобы было не так больно потом. — Где твои друзья, Сону?       — У меня их нет. Надежда в глазах Сону заметно сменяется тёмной пеленой печали. Он понимающе кивает, переставляет кекс и пуддинг со своего подноса на поднос Чонсона, и поднимается со стула.       — Когда у тебя маленький брат, а у мамы две работы, времени на друзей как-то не остаётся, — тихим голосом говорит он, не глядя совсем на Чонсона и сминая в руках рюкзак. — Когда тебя считают странным потому, что ты хорошо учишься и не влезаешь ни в какие разборки, компании и общественную жизнь в целом. Мне…прости, хён, просто мне показалось мы в чём-то похожи и…мне показалось, что…не бери в голову. Кекс сегодня черничный и я готовил его сам. В этот раз уходит, не оборачиваясь Сону. Оставляя Чонсона с комом слёз и дрожащими губами смотреть на сладость в мягкой розовой формочке. Думать о том, что они действительно похожи. Не общительные, погружённые в учёбу и каждый в собственный, но такой похожий друг на друга мир. Возможно, для кого-то странные, но нашедшие отдушину в отражении глаз. Чонсон подумывает даже о том, чтобы позвать Дьявола и попросить Юнки укусить его, не дожидаясь уже трёх несчастных дней. Но потом вспоминает, что Чонгук читает и эти его мысли. Оставляя обед на столе и забирая с собой кекс, Чонсон лишь надеется, что Сону обязательно всё поймёт.       

— ઈ ♡ ઉ —

             Однако, в свою последнюю ночь, Чонсон решает, что пошло бы оно всё к чёрту. К нему за подобное, конечно, может отправиться и он сам, но за три дня, что он мельком видел Сону в школе, ходящего словно призрак, он морально раз триста в Аду побывал. Провести там остаток вечности уже не казалось таким страшным. А потому, вернувшись из последней детской комнаты, он садится за свой письменный стол и начинает писать письмо, в любой момент ожидая, что по спине его постучат чёрными когтями. Но не стучат. И не останавливают. Какая разница, если он всё равно через несколько часов умрёт? Кому нужно будет хранить секрет, которого уже не станет? А вдруг ему за это признание в карму прилетит там, в Раю? Заклеивая обыкновенный белый конверт, Чонсон пишет на нём одно лишь имя Сону и кидает в рюкзак, отправляясь в школу пораньше, чтобы ещё раз всё обдумать. Думает всю дорогу, думает все полчаса до первого урока, думает весь первый урок. И приходит лишь к выводу о том, что Сону должно стать легче, когда он откроет свой ящичек, найдёт письмо и узнает о том, как всё было на самом деле. О странном Дьяволе Чонгуке, жующем сладости и baby carrots, с ручным котом по имени Юнки. О Договоре, который Чонсон подписал, не глядя, прощаясь с жизнью уже тогда. О том, что он очень бы хотел узнать Сону лучше и, возможно, однажды решиться предложить ему стать его парнем. Но, судьба злодейка и Дьявол козёл (пусть и безрогий). В последних строчках, он просит Сону помнить его лишь, как Зубную Фею, подарившую его брату серебряную монетку и не грустить. И никогда, никогда не соглашаться на всякого рода сделки с симпатичными мужчинами в чёрно-красных одеждах и с острозубой улыбкой. И, что ему бесконечно очень жаль, что он так глупо умрёт прямо у Сону на глазах. В назначенный час и минуту, сжимая пальцами лямку рюкзака, Чонсон выходит из класса и глубоко вдыхает. Интересно, будет ли больно? Он умрёт сразу или в машине скорой? Как быстро приедут родители? Как быстро Сону найдёт его письмо? Как долго будет его помнить? Кто будет вместо него теперь Зубной Феей? Глядя вниз, у шкафчиков он замечает понурого Сону с выправленной так непривычно из брюк рубашкой, в незастёгнутом форменном пиджаке, неуложенными пушистыми волосами. Будет ли Сону счастлив однажды настолько, что больше не вспомнит странноватого старшеклассника? С этой мыслью он спускается вниз. Ступенька. Вторая. Подошва кроссовка скользит, бросая его тело вниз. Чонсон успевает лишь закрыть глаза и даже не может вскрикнуть потому, что всё происходит в считанные секунды. Вот он шёл, а вот уже лежит навзничь, головой на собственном рюкзаке, раскинув в стороны руки и чувствуя чьи-то ладошки на своих щеках. Эх, жаль. Сразу он не умрёт. Только вот ничего не болит. Кроме ушибленной немного о лестницу задницы и поясницы. Может, он отбил внутренние органы? Сломал позвоночник? Копчик? Его вообще можно сломать?..       — Хён? Хён, ты слышишь меня? Глаза открыть приходится, потому что голос, зовущий его, совсем не тот, который он должен слышать. Ну там, пение Ангелов? На край — крик медсестры? Сону в неподдельном ужасе смотрит на него, всё ещё держа ладошками лицо.       — Хён, моргни, если слышишь, — шепчет он, склоняясь ближе. — Кто-то, кажется, уже вызывает скорую. Хён…       — Я… — Чонсон крепко жмурится, но открывает глаза вновь. Сону всё ещё рядом. Тело всё ещё не болит. На лицо падает что-то… — Не плачь.       — Хён, прости. Я не мог не подойти.       — Не плачь, Сону.       — Скорая уже едет! — кричит кто-то. Ещё кто-то толпится рядом. Перешёптываются, удивляются, охают. Чонсон видит лишь блестящие от слёз глаза и дрожащие бледные губы, к которым неосознанно тянется рукой. О, он чувствует свои руки. Это заставляет его глупо улыбнуться. Он успевает лишь скользнуть пальцами по мокрой щеке, стирая слёзы, прежде чем сознание покидает его, утягивая во тьму. О? Умирать вовсе не больно.       

— ઈ ♡ ઉ —

             Больно открывать глаза, когда в них чем-то светят.       — Не надо, — хрипловато просит он, пытаясь увернуться. Но за подбородок неприятно держат чем-то острым. А в глаз продолжают настырно светить ярко-красным светом. Это вот такой вот он Рай?! Ну извините.       — Демон ты самый настоящий, — звучит знакомый уже недовольный голос. — А не Фея Зубная. Чонсон неожиданно прыскает смешком от услышанного. Свет прекращается, а лицо отпускают, как оказывается, когти Дьявола. Тот сидит на его больничной койке с крайне недовольным выражением лица и сияющими алым глазами. С чёрным белком смотрится отвратительно жутко, но Чонсон видимо совсем с ума сошёл, потому что рад видеть Чонгука.       — Чего лыбишься? Приложился всё-таки башкой там, да?       — Вы меня всё-таки к себе забрали, мистер Чон?       — Да нужен мне такой предатель, — фырчит Дьявол, закидывая ногу на ногу и стуча когтями по колену, на котором появляется коробочка крекеров в шоколаде. Чонсон замечает, что чешуйчатый хвост недовольно лупит по ножке кушетки. — Письмо главное какое трогательное в ящик положил! Рука-то не устала, пока строчил? Улыбка сползает с лица Чонсона. Перед глазами проносится всё. Письмо, падение, плачущий Сону.       — Он…прочёл? Как он? Вы видели его?       — Тихо ты, — машет рукой Дьявол, забрасывая в рот пару крекеров. — Разболтался. Ничего он, конечно же, не прочёл. Если бы я знал, что ты дурак такой отчаянный — никогда бы тебя на замену Чимину не взял. Хотя работал ты, конечно, неплохо. Но всех вас, засранцев, губит глупость, которую вы любовью называете.       — В каком это смысле? — хмурится Чонсон, передёргивая плечами. — Подождите… Он решает осмотреться и хмурится лишь сильнее. Стены палаты вокруг слишком уж реальные, бинт на голени тоже выглядит не волшебным, да и голос медсестры, оповещающей об утренних укольчиках, совершенно обычный. Как в любой другой человеческой больнице…       — Я что… — оторопело шепчет он под звонкий хруст крекеров. — Не умер?!       — А что? Очень хотелось? — мрачно отзывается Чонгук, буравя вновь чернотой глаз пустую стенку.       — Вообще, нет, но…стойте. А Договор? А видео?!       — А надо было читать тот самый Договор, — передразнивает его Дьявол, отряхивая руки. Он отставляет полупустую коробочку на тумбочку и щёлкает когтистыми пальцами, в которых, как и в первый день, появляется свиток с Договором. — «Пункт тысяча триста десятый: Обязуюсь заменять постоянную Зубную Фею Мин Чимина на протяжении двух следующих недель, в связи с больничным оного.» Кто тебе виноват, что ты, не читая, подписал?       — То есть… Чонсон встряхивает головой и вот теперь-то ощущает приглушённую боль в затылке. Но игнорирует её, пытаясь напрячь мозг и разобраться.       — Я не умер?       — Нет.       — И не умру позднее?       — Однажды, обязательно.       — Но как же видео?! — вскидывается он. — Вы же показывали!       — А ты Дьяволу-то и поверил, наивный ребёнок, — хмыкает Чонгук, растворяя Договор в багровой дымке. — Мне срочно нужна была замена. А я как раз в этом, — указывает он ладонью на себя, — теле был в соседнем доме по делам. Ну и забежал к тебе. Порылся в сознании быстренько, ты оказался идеальным вариантом. А что? Тихий, спокойный, не отсвечивал в школе. К тому же, исполнительный, хорошо учишься и…вроде как планов не имеешь на будущее. Всё одно к одному.       — Вы меня обманули…       — А я тоже хорош, — вздыхает Дьявол, притягивая коробочку с остатками крекеров ближе. — Нет бы и в будущее к тебе заглянуть. Ну хоть на месяц вперёд. Нет же, я торопился. А потому не увидел твою любовь великую.       — Вы о Сону? — округляет глаза Чонсон.       — О ком же ещё. Все планы мне чуть не испортил.       — То есть…я что…я смогу…       — Предложить ему встречаться и быть очередной сладкой парочкой на этой несчастной планете? — морщится Дьявол, разгрызая крекер пополам. — Ага. Если так сильно хочется. Чувствуя, как сердце в груди едва ли не разрывается от шока и радости, Чонсон против воли расплывается в улыбке, но резко останавливает её, хмуря брови и сужая глаза.       — А больше ничего скрытого в нашем Договоре нет?       — А больше тысячи пунктов тебя значит не смутили?       — Т…что там? К чему мне быть готовому?       — К тому, что теперь, всякий раз, когда Чимину не поздоровится, не захочется, чирей вскочит или родить приспичит — ты будешь заменять его и гонять к детишкам за их гнилыми и не очень зубиками.       — Вы это серьёзно? — охает Чонсон.       — Урок тебе на будущее — читать всё, что подписываешь, — щёлкает его по носу Чонгук, поднимаясь с постели и бросая в урну пустую коробочку. — В общем, приятно было поболтать. Нет. А вот поработать было приятно. Ещё увидимся. И не раз. Захочешь, чтобы Юнки всё-таки укусил тебя — зови, с удовольствием примчимся. Так и… Дьявол поджимает алые губы и хлопает себя по карманам кожаных брюк.       — Да где же…а! Вот оно! Он выуживает что-то, без предупреждения бросая это в руки Чонсона, что кое-как ловит вещицу.       — Удачи там. Всё такое. Хлопок и багровый дым заполняют ненадолго палату, пока Чонсон всматривается в освежитель дыхания и выгибает брови.       — Чего… В следующую же секунду, стоит только дыму рассеяться, дверь в его палату бесцеремонно открывается и внутрь проскальзывает маленькая фигурка в белом халате. Чонсон ни с кем его не спутает. Он улыбается, когда Сону вздрагивает, заметив его в полумраке палаты, сидящего на постели.       — Хён, ты уже проснулся? — торопливо подходя к кушетке, Сону достаёт из небольшого пакетика какой-то контейнер и ставит его на тумбочку, осторожно усаживаясь на край постели. — Как ты?       — Почему ты здесь, Сону? — сквозь улыбку, тихо произносит Чонсон, перехватывая прохладную ладошку, придерживающую халат.       — Надеялся, что ты ещё спишь и я забегу к тебе перед школой, чтобы оставить немного еды и…надеялся, что ты не узнаешь, что я приходил. Извини, — руку однако свою он вытянуть не пытается. Смотрит лишь на них как-то воровато.       — Меня разбудило начальство.       — Что они…снова ругались, да? Прости, хён…       — Мне дали бессрочный выходной.       — О?       — И…ещё кое-что. Крепче сжимая дрогнувшие пальчики, Чонсон тянет Сону к себе ближе, заставляя наклониться так, словно хочет рассказать ему самый большой секрет. И, в общем-то, так и есть. Несмело касаясь носом нежной щеки, Чонсон шепчет, выдыхая на вспыхнувшую румянцем кожу:       — Прости меня, Сону.       — Ты не виноват, хён, это ведь начальство…       — Ты был прав. Мы в чём-то похожи. И тебе вовсе не показалось. Ты правда мне нравишься. Охая от неожиданности, Сону резко отклоняется, но Чонсон ловит его второй рукой за шею, не давая увеличить расстояние. В полумраке палаты глаза его почти чёрные, как мерцающие ониксы. Чонсон вновь улыбается от переполняющих чувств и счастья. Может всё-таки влюблённость в Сону — это один из коварных пунктов какой-то другой сделки, о которой он не помнит?       — Ты серьёзно, хён?       — На все сто.       — А как же начальство?       — Ну… — усмехаясь, Чонсон пожимает плечами. — Мне удалось его убедить.       — Ты не шутишь, — взгляд Сону смягчается, заполняющийся до краёв больше теплотой и нежностью, вместо плещущегося там страха и слёз. — Ты тоже мне нравишься, хён.       — Серьёзно? — дразнит Чонсон.       — На все двести. Хихикая, Сону позволяет притянуть себя в некрепкие объятия, утыкаясь носом в ключицы Чонсона. Волосы его, оказывается, пахнут, как ванильное тесто кексиков. Мило и сладко. Каким и оказывается их первый поцелуй.