Эх, яблочко...

      Раньше, еще в той, теперь уже бесконечно далекой жизни, Вэй Усянь думал, что только его дорогая девочка — в этот миг он всегда любовно поглаживал Чэньцин — способна поднимать усталых и мертвых, но он во многом ошибался.       Например, Яблочко — существо талантливое и разностороннее: Яблочко справляется вообще без музыки.       — Иа-а-а-а! — орет осел, требуя пожрать.       От вопля этого пасынка Лошадиной Башки, кажется, вот-вот у всего мира лопнут уши!       — Да замолчи же ты!       — Иа-а-а-а-а-а-а-а!       Вэй Усянь с неохотой вылезает из такой теплой постели, подоткнув одеяло Лань Чжаню. Вставать второму молодому господину из Гусу Лань еще только через час. Сам Вэй Усянь и прежде терпеть не мог ранние побудки, а проснуться раньше восьми утра для него — и вовсе подвиг. Особенно — когда так холодно по утрам и лужи уже покрываются тонким ледком.       Яблочко всё громче орет у коновязи. В поилке хватает воды, в кормушке — сена и яблок, но осёл все равно вопит на одной ноте, будто его режут.       — Ну, — недовольно бормочет Вэй Усянь, — и что это значит?       Вместо ответа вредная скотина пытается его укусить. Вэй Усянь шлепает Яблочко по заднице, а потом, вспомнив, что животные редко проявляют поганый нрав злонамеренно, лезет осмотреть копыта: не расковались ли, не попало ли что. В этот раз его отоваривают по крестцу, да так, что перед глазами кружатся гуевы птички.       Не умеет Вэй Усянь ладить с живыми. Совсем не умеет.       Ну и как прикажете подниматься?       Яблочко, вредина такая, над ним только что не ржет. И в плечо боднул, всем видом говоря: «Видишь, какую шутку я затеял? А давай поиграем?..»       Вэй Усянь пытается встать — и снова падает. Разозлился бы, но его подхватывают такие сильные и знакомые руки.       — Больно?       — Больно.       Не так, как падать на гору Луаньцзан, даже близко не похоже, но всё равно.       Яблочко пробует было докопаться и до Лань Чжаня, но быстро понимает, что с этим белым господином пошутишь — без еды останешься. Лань Чжань достает из-под хвоста чье-то жало и смазывает там маслом, а после помогает Вэй Усяню дойти до сторожки и подлечить ушиб. И смотрит при этом такими довольными и многообещающими глазами, что Вэй Усяню хочется спалить все весенние книжки — всё равно второй молодой господин Лань горячее.       — Продолжим, с чего начали?       Впрочем, они скорее закончили — и как закончили! Хорошо, что здесь безлюдно и можно всласть поорать!       Лань Чжань, вот же дисциплинированный человек, смотрит одновременно с вожделением и легкой укоризной.       — Сейчас день.       Вэй Усянь с сожалением восстает и вместе со своим драгоценным идет готовить завтрак.       От благородного заклинательского сообщества они сбежали и не обещали писать. Пусть эти упыри хоть с чем-нибудь разберутся сами, не обвиняя во всех бедах понятно кого. А путешествовать вот так — хорошо: точно время обернулось вспять, точно они не взрослые люди, у которых за плечами годы затвора и небытия, а двое мальчишек, и вся жизнь у них впереди, и не было ни ошибок, ни падений, ни просчетов, ни войны.       Это иллюзия. Опыт — это то, что с тобой всегда. Это не платье, это кожа. И Диюй — навсегда, не в памяти, так в чужом теле, но…       …Но можно не нести его дальше.       Да и разве можно думать об аде в здешних яблоневых садах, где деревья согнулись под тяжестью зеленых и красных налитых плодов, а запах такой, что можно забыть обо всём на свете?       В прежней жизни Вэй Усянь не жаловал яблоки, но здесь не водится ничего, кроме них, а бедняга Мо Сюаньюй сам не свой был до их кислой сладости. Запечь бы в пирог, Яньли готовила такой на излете лета, но…       Во-первых, Вэй Усянь отвратительно готовит.       Во-вторых, яблочный пирог божественно, так, что можно было слопать собственные пальцы, и впрямь готовила Яньли. С карамелью, с вином, с корицей! Они с Цзян Чэном… да что там, вся Пристань Лотоса от мала до велика, если Яньли готовила этот пирог, ходила и водила жалом! То есть клювом. То есть носом, а Павлин… Дурацкий Павлин кривился и говорил, что руки подлинно благородной и утонченной женщины не должны касаться стряпни, что готовят только туповатые, ни на что не годные крестьянки и мещанки, у которых ум — маленькое хозяйство и которые годны лишь на то, чтобы детей рожать.       Шицзе от этих слов огорчалась, но виду не подавала, а Вэй Усянь и Цзян Чэн жаждали эту надутую птицу либо поколотить, либо угостить Цзыдянем. Мечты оставались мечтами, пока…              — За год до Гусу, — погружается в воспоминания Вэй Усянь, — мы с Цзян Чэном на ночной охоте нашли яблоню. Непростую.       — Мгм. Какую?       — Рогатую. То есть у оленя, который с нее ел, вырастали рога. И такие ветвистые, Лань Чжань! В общем, мы с Цзян Чэном на это посмотрели, не сговариваясь взяли по мешку-цянькуню — и пошли рвать!       — Это же опасно!       — Да! А мы были два недоумка и очень хотели вздуть Павлина. Тем более, яблоня ломилась от плодов, и они прямо-таки умоляли: «Съешь меня».       — Наверняка внушение. Что… что было дальше?       — А вот слушай…              …Дальше они пришли в Пристань Лотоса — и поняли, что прокололись: никто из них не умел готовить.       Первую партию яблок они сожгли. Ох и воняло же на кухне!       Потом оказалось, что полностью запеченные яблоки не такие вкусные.       — Было от чего впасть в уныние, но нам на помощь пришли девочки!       — Девочки?       — Ага. Вся Пристань Лотоса очень любила шицзе. А видеть, как того, кого ты любишь, обижает надутый индюк — так себе удовольствие, Лань Чжань…              …Ну, тут ведь как: сначала девчонки подняли Вэй Усяня с Цзян Чэном на смех за готовку, потом за «стласную месть», а потом закатали рукава и начали ставить опыты. Оказалось, что наполовину запеченные яблоки сохраняют вкус и свойства. Корж пришлось выпекать отдельно. А потом случилась новая напасть…        … — Мальчики, — сказала седьмая шимэй Вэй Усяня, стоя на дальнем причале, где у них был штаб, — вы недоумки и два упрямых козла!       — Да ты сама козел! — возмутился Цзян Чэн. Шимэй Ли приходилась ему двоюродной сестрой и была ровно на день старше, чем неимоверно гордилась.       — Не козел, а коза! Вы о нашей репутации подумали?! Госпожа Юй с виновных шкуру спустит. Нужен кто-то не из наших, кого не жалко. Вопрос, кого?       Толпа шиди и шимэй Вэй Усяня одним движением и молча указала на небо.       — А кого поближе?       Над поверхностью озера показалась черноволосая голова в жемчужной короне:       — Дожили! Всю рыбу распугали! Сначала барышня приходит поплакать, но это ладно, это бывает, теперь вот вы спать не даете! Никакого уважения к старой уважаемой русалке!       В голове Вэй Усяня что-то щелкнуло, и он бухнулся на колени.       Обычно у заклинателей с нежитью разговор короткий, но здесь был особый случай. Предводительница юньмэнских русалок приходилась младшей сестрой прадеду Цзян Чэна. Сто лет назад она утопилась от несчастной любви, но на суд в Диюй не пошла и с тех пор жила в озере, всячески блюдя чистоту здешних вод.       При жизни она слыла редкостной красавицей.       — Досточтимая прабабушка Цзян, — Вэй Усянь частил так, будто от этого зависела его жизнь, — мы здесь не ради пустой забавы, а ради справедливости! Вы знаете, из-за кого здесь плачет правнучка вашего брата?       — Как не знать? Из-за матери и из-за этого куриного яйца. Вы что, эту стерву проучить собрались? Здесь я вам не помощник! Блюдите сяо, детишки, — русалка выбросила из воды руку с бритвенной остроты ногтями, — и не пытайтесь подольститься!       Рядом с Вэй Усянем опустился на колени Цзян Чэн.       — Ни Вэй Усянь, ни я сроду не подвергали сомнению права и власть матушки, но, госпожа, наш долг как братьев — защитить сестру. Этот напыщенный дурак смеет говорить Яньли гадости, а на горячем не поймаешь, больно умный.       — Он говорит, — рядом с ними стала шимэй Ли, — что только красивые женщины заслуживают человеческого обхождения. Это не так. Ах, если бы у меня было достаточно сил, я бы превратила этого дурака в самую безобразную женщину в Поднебесной и зашвырнула бы в императорский дворец, выносить ночные горшки!       — Это ты зря, девочка, — возразила русалка, — несчастье учит состраданию лишь чутких. Бревен без чести и совести оно озлобляет.       — Уважаемая бабушка, — сделал попытку зайти с другого края Вэй Усянь, — а вы разве не хотите на сутки снова стать человеком? Пройтись по рынку, купить новый веер…       Сестра прадеда Цзян Чэна была отчаянной модницей.       — Поцеловаться с красивым рыбаком, — остальные девочки тоже встали на колени, — поскандалить в модной лавке. Цены на шелк подняли вдвое!       — Уже втрое, — кисло перебил Вэй Усянь. — Вчера прислали новую пошлину из Безночного Города. Сам указ видел.       — Ой, что там, что там!       — Да то, что самый лучший шелк теперь забирают себе Цишань Вэнь и Ланьлин Цзинь.       — Ну и обнаглели!       — Уважаемая прабабушка, — Вэй Усянь и сестрица Ли заговорили хором, перебивая друг друга, — разве наша шицзе не самая лучшая, не самая добрая девушка на всем свете? Разве она не достойна самого умного и красивого мужа? Какое этот выскочка вообще имеет право ее обижать!       — Ай, ладно, уговорили! — Русалка окатила их водой. — Уговорили, засранцы и засранки языкастые! Я вам помогу, но с условием.       — Это с каким?       Все мигом вспомнили, что не надо торговаться с нежитью, все равно проиграешь. По их спинам — Вэй Усянь мог поклясться в том лично — пробежал холодок.       Русалка сделала вид, что задумалась.       — Когда придет время, один из вас заменит меня в этом озере.       Условие показалось пустячным, и все согласились.       В тот же миг над причалом поднялась волна, и на доски вышла такая ослепительная белокожая красавица, что у всех захватило дух.       — Давайте свой пирог, недоросли, — она кокетливо выглянула из-за зонтика, — и учитесь у старших товарищей!       И торжествующе показала язык.       Тут-то Вэй Усянь и понял, что этой фарфоровой статуэточке, когда она счеты с жизнью свела, даже шестнадцати не исполнилось.              — Что же было дальше?       Лань Чжань сидит с таким видом, что даже Вэй Усянь в прежней жизни бы понял: господин Второй Нефрит жаждет узнать продолжение.       — Да что здесь рассказывать…       — Чем закончилось.       — Лань Чжань, ты зануда! Начнем с того, что бабуля Цзян в самом деле окрутила, да что там, вскружила голову и павлинчику, и его свите, и уговорила их слопать наш пирог! И неделю ходили они рогатые…       Как же бранилась госпожа Юй, до сих пор приятно вспомнить!       А уж про госпожу Цзинь, которой любящий сынок притащил кусочек, и говорить не приходилось: выросшие у нее роскошные рога проломили крышу в главной зале!       Даже Яньли при всей своей доброте лукаво улыбнулась, и это взбесило Цзинь Цзысюаня чуть ли не до искажения ци: спесивый красавчик обожал высмеивать других, но не выносил, когда шутили над ним. А уж терпеть хорошее настроение той, кто ему в подметки не годился, оказалось выше его скудных сил...       — Но ведь дело на этом не кончилось?.. — спрашивает Лань Чжань со скрытой теплотой.       — Конечно, — Вэй Усянь хихикает. — Ты забываешь, что этот пиончик временами все же думал головой. Он не выносил, когда над ним смеялись, сообразил, что к чему, пошел в нашу библиотеку… и сделал правильные выводы. Неприятно признавать, но он с нами обоими поквитался.       — Как?       — Через вино. Лань Чжань, он нашел ту самую яблоню, нарвал яблок, протер их, выжал сок и подлил в кувшин с вином. А на кувшине написал…       — «С этого моста нельзя прыгать»?       — Сейчас! Это написал бы ты. А он нарисовал двух пьяных вусмерть журавлей, увидевших небесную фею. Фею, к слову, слизнул с моих рисунков. Само собой, мы не могли не выпить!       — И орогатились?       — Да! Знаешь, ходить было слегка неудобно, да и госпожа Юй навешала мне тумаков…       — За что? Вас же не поймали за руку.       — У меня рога мало того что оказались больше, так еще и неправильной формы, ну, как у оленя, который спит исключительно с драконами…       — Мгм. Вздор!       — Чистая правда! В общем, я получил наказание, пошел отбивать поклоны в храме предков, и ходил бы с рогами неделю, но… понимаешь, Лань Чжань, я терпеть не мог проигрывать!       — Что ты сделал?       — Как что? Сел за расчеты! Когда олени сбрасывают рога? В конце зимы. Если принять, что неделя — это вроде оленьего года, то мне всего лишь надо было заставить относительное время, то есть мое и рогов, идти в четыре с лишним раза быстрее, а лучше — почти в девять.       — Это же очень опасно!       — Но я не хотел ходить с рогами! Не волнуйся, я четыре раза все перепроверил. К утру рога, конечно, выросли в половину высоты потолка в храме, так что мне пришлось их рубить мечом, но моя голова была свободна!       — И что ты сделал с рогами?       — Как что? Продал аптекарю и пропил!       — Нелепость.       — И угостил вином всех наших, а первым — шиди. Я и ему хотел помочь, но госпожа Юй запретила. Сказала, раз ее сын такой дурак, то он должен и будет страдать. И меня посадила на пустой рис и воду, а дядя Цзян тогда был в отъезде.       — Это жестоко.       — Это госпожа Юй, она всю жизнь была такой. Но я-то все равно придумал способ. Мне-то запретили помогать, а шицзе, шимэй и шиди — не запрещали. Они справились, Лань Чжань!       — Мгм. Рога в главной зале Пристани Лотоса — это рога Цзян Ваньиня?       — Нет, ты что! Шиди от радости их утопил! Теперь ты понимаешь, за что я не жалую яблоки? Лань Чжань, ты что делаешь?..              Этот невозможный человек вдруг улыбается — и сердце Вэй Усяня чуть не выпрыгивает из груди.       — Готовлю тебе тот пирог с яблоками. Что… что туда клала дева Цзян?       — Лань Чжань, я тебя обожаю!       По-дурацки начавшееся утро забыто. О готовке они вспоминают через два часа, когда солнце вовсю светит в окна.       Пирог выходит не таким, как у Яньли, да и сыроватым: здешняя печь совсем нехороша. Но Вэй Усянь хвалит его, как расхваливал в той жизни все, что готовила сестра.       На следующий день они отправляются в путь.       До самого Юньмэна Яблочко ведет себя прилично. Вэй Усянь смотрит на двери с лотосами — и проходит мимо. Это больше не его дом.       На рынке они покупают еду, а потом — идут вдоль озера, любуясь на алую листву деревьев. Скоро придет зима.       Первая его зима в новой жизни и в новом теле.       Вэй Усянь с детства терпеть не может холода, с тех самых пор как, остался один. Тогда зима означала, что за тобой начинается охота, что злее станут собаки, что скоро придет женщина в белом — и ты не откроешь глаз…       Женщина, то есть господин в белом, за ним действительно пришел.       И сказка оказалась совсем, совсем другой. В их силах сделать так, чтобы она была о любви и жизни, а не боли и смерти.       Вэй Усянь кладет голову на широкое плечо.       Кажется, он рискует полюбить зиму.       — Надо напоить Яблочко, — говорит ему Лань Чжань.       — Я напою.       Вэй Усянь берет поводья, подводит ослика к такой чистой вдали от города воде, и…       …И едва успевает отскочить от испуганно вопящего Яблочка.       Над поверхностью воды показывается черноволосая голова в жемчужной короне.       Седьмой шимэй Вэй Усяня и дочери главной орденской целительницы навеки семнадцать.       — Здравствуй, шисюн! — шимэй Ли широко улыбается. — С возвращением! Глазам своим не верю: неужели ты подцепил самую красивую и верную женщину Поднебесной?       — Мгм. Я не женщина!       Бедный Лань Чжань так и не понял, что второй девиз Юньмэн Цзян — «Пересмей всё на свете: сяо, любовь к родине, судей Диюй, и собственную смерть — тоже».       Серьезные они там у себя, в Гусу Лань. Но ничего, это только пока.       Шимэй Ли счастливо хохочет.       — Правда? Я и не заметила разницы. Да и этот бесстыдник — тоже!       — Неправда!       — Ну да, конечно! Шисюн, я всегда рада тебе. Скажи, видел ли ты на мосту Найхэ наших?       — Все ушли на перерождение.       — Шисюн, — русалка смотрит на них обоих сквозь улыбку и слезы, — я всегда рада тебе. Захочешь поболтать — приходи. Только главе обо мне не говори, его три яда всех моих девочек и утопленников распугали!       — Не скажу, раз просишь. Постой, у меня есть кое-что для тебя! — говорит Вэй Усянь и протягивает своей седьмой шимэй кусок столь любимого ей прежде яблочного пирога.       Та отдаривается толстой рыбиной.       — Старайся бывать здесь не слишком часто и блюди репутацию. Не то все решат, что ты опять мутишь воды и требуешь признать, что у нечисти вроде меня и у лютых мертвецов вроде того милого вэньского мальчика есть чувства и человеческие права!       — А что, нет?       Сестрица Ли закатывает глаза и уходит на глубину, ударив по воде хвостом и окатив их с Лань Чжанем и Яблочком водой.       Ужасно холодно, грустно и мокро. Вэй Усянь лезет к мужу греться.       — Я не женщина, — чопорно и строго говорит Лань Чжань, но в светлых глазах будто танцуют языки огня.       — Правда? — Вэй Усянь нагло льнет к порозовевшему уху. — Давай я на всякий случай проверю, а то кто этих русалок знает.       Лань Чжань, ужасный человек, останавливает руки Вэй Усяня на талии.       — Не здесь.       — Ну Лань Чжа-ань!       — Холодно!       Вэй Усянь подмигивает ему и искушающе шепчет на ухо:       — Между прочим, в трех ли отсюда есть гостиница, где мы с тобой еще не надругались ни над одной кроватью и не проверили на прочность ни одной бочки. Ханьгуан-цзюнь, пошли?       — Пошли!       Под их ногами — не самая простая и счастливая дорога, но Вэй Усянь и его спутник… Нет, не так.       Вэй Усянь и Лань Ванцзи отныне идут по ней вместе, и будут идти, пока не угаснет свет и пока густой белый снег совсем не заметет их следы.