Один день ада

По дребезжащему стеклу автобуса стекали капли дождя, а тоска сжималась в груди тугим узлом. Опять везли туда. В детский психо-неврологический диспансер. И поделать с этим ничего невозможно. Закрытое отделение — что означает замки на всех дверях и жёсткий контроль. Никаких развлечений. Никаких прогулок. Максимум, изредка, «свидания» с приезжающей навестить бабушкой. Под надзором врача. Бесполезно спорить и просить: «Не надо», всесильные взрослые всегда и везде поступали так, как удобно им. Как считали правильным и необходимым. Мимо проплывали улицы и дома, прохожие, столбы, металлические корпуса остановок. «Пожалуйста, автобусик, помедленнее. Дай мне ещё немного свободы. Ещё часок, полчаса, хоть минуточку. Не приближайся туда, не надо». Немая просьба, неозвучиваемая даже в мыслях. Слепая надежда, что ехать автобус будет ещё долго, и ещё долго не придётся входить туда. Но, разумеется, маршрут городского транспорта неизменен. Если бы хоть поломка какая! Если бы на объездную дорогу или просто… подольше. Но нет, неумолимо приближение неизбежного. Та самая страшная дверь. Те самые ледяные коридоры. Холод, тоска и одиночество в строю таких же будто заиндевевших детей с недетскими взглядами. Строем везде: в столовую, в палату, мыться, спать. Даже в туалет — строем и по очереди. Под надзором. Не строй солдат, пахнущий патриотизмом и гордостью, и расправляющий плечи. Нет. Строй маленьких арестантов, сопровождаемый двумя-тремя конвоирами в белых халатах. Тот из них, что идёт впереди, отпирает двери. Тот, что сзади — запирает. А порой и сбоку кто-нибудь. Контролируют, следят. Чтобы мы не сбежали. А куда бежать, куда?! Все двери на замках, и открываются только «конвоирами». А внизу ещё одна дверь. И ещё одна. Но даже если каким-то чудом миновать все и выбежать на улицу, куда податься в чёртовых пять лет? Даже до дома, пожалуй, не дойти: на другой-то конец города. А если и дойти… Немедленно притащат обратно. Бессмысленно даже пытаться. И потому лишь молчаливая просьба в пространство: «Пусть он едет подольше. Пожалуйста». Однако последние минуты утекают стремительнее воды. Пора выходить. На улице слегка моросит дождь, но на такую мелочь, как водяная рассыпчатая взвесь, никто не обращает внимания. Хорошо, что бабушка медленно ходит и можно ещё немного подышать. Как перед казнью. А потом она замечает необычную лужу. — О, дождевые черви. Давай соберём для кур? — Конечно! — с восторгом вскрикиваю я. Черви так черви, хоть сто миллионов червей! Мягкие грязно-розовые червяки, размокшие от воды, вытаскиваются из грязной лужи как золотые монеты из сундука. Каждый червяк — секунда на воле. Не кончайтесь, а? В этой луже их штук пять, оставивших за собой следы-дорожки, но вон та лужа тоже близко, и там тоже есть червяк, а рядом — ещё, ещё, ещё. — Ну, хватит, — вдруг говорит бабушка, и внутри будто обрывается нить надежды. — Много уже набрала. Дверь в диспансер виднеется впереди, и именно рядом со входом сцапывается последний червяк. — Курам, — протягиваю извивающуюся дрянь на ладошке, чтобы бабушка убрала в мешок. Конечно, черви малость противные и шевелятся щекотно, брр. Но что такое брезгливость по сравнению со свободой и прохладным шелестом дождя в листве деревьев? Да тьфу. Мелочь, не заслуживающая и взгляда. — Идём, — бабушка спешит внутрь, вернее, так кажется, что спешит, потому что хочется потянуть время чуть подольше. Она ничего не объясняет, да и зачем? И так обстановка заучена до последнего поворота. Диспансер не нонсенс, а обыденность. Не менее от того кошмарная. Реальность, от которой не спрятаться даже на шкаф. Сначала в гардероб. И на скамеечку у входа в один из кабинетов. — Подожди, я поговорю с врачом. Ну конечно. На мнение юных пациентов здесь клали с прибором. Всё давно определено и решено без нас. Даже не спросят, а если и спросят, то лучше наврать, поскольку любое неосторожное слово грозит утяжелением «приговора» и увеличением срока заклю… лечения. К чёрту такое удовольствие, спасибо. И вот, казалось бы, можно сбежать, но не в сменных же тапках от вон того мужчины-охранника, который так внимательно косится по сторонам! Поэтому можно разве что вздыхать и разглядывать рельефный декоративный узор на соседней стене. Цветок, волна, ещё цветок. Узоры разнообразием не блещут, но хоть какое-то занятие, способное отвлечь от томительного ожидания неизбежности. Дверь открывается внезапно. Внутри улыбчивая тётка, которая не вызывает доверия ни на грош. Слишком хорошо известны их хитрости. Слишком часто приходилось… — Придётся полежать, — мило улыбается эта акула в белом халате. — Смотри, какой котик. А сколько у котика глазок? — Два. Не разреветься в голос помогает только одно — за это точно впаярят уколы. «Придётся полежать» означает ночной стационар, если говорить умными словами. А если не очень умными — то день и ночь там, все время там. Долго. Бесконечно. — Сколько ушек? — Два. Так и подмывает спросить: «Вы меня за идиотку тут держите? Я до ста уже считаю. В том числе двойками, пятёрками, десятками и в обратном порядке». — А лапок? — Четыре. Внезапно дверь открывается, в кабинет входят люди, тоже в халатах, и их до странного много. И стоило на них настороженно покоситься, как из толпы прозвучала вежливая фраза: — А можно мы поприсутствуем? Эти «поприсутствуем» почему-то частенько являлись во время приёма и внимательно пялились, едва ли не заглядывая в рот. Вопросы резко сменили сложность, и на сей раз ими захлёстывали так, что не успеешь придумать, как безопаснее соврать. Лучше всего работает: «не знаю» и «ну, может быть». Надоедает им достаточно быстро, и «дружелюбные» беседы вскоре сворачиваются вместе с попытками потыкать в нос совершенно неинтересной куклой или пластмассовым гномом. На фоне грозящего личного кошмара только и играть, особенно с врагами. Упс, то есть, с врачами, но это синонимы. Может, эти белохалатники и бывают полезными, но не в этом здании точно. Бабушка верно думает, что её уход незаметен, и если она тихо слиняет, пока внучку забалтывает тётка в белом халате, то никто ничего не заметит. Но она ошибается. И, если бы не бесполезность… то можно бы окликнуть, вцепиться в юбку, заплакать: «не бросай». В глазах щиплет, но слёз нет, и только боль разливается в груди, точно ножом режут. Опять одна, опять среди врагов. И лицо каменеет серьёзностью, поскольку необходимо следить за каждым своим шагом и не поддаваться чувствам, иначе залечат. Для «буйных» приготовлены особые подарки. К счастью, попробовать ничего страшнее уколов, от которых болели зад и голова, не довелось. Но грозили и пугали достаточно, чтобы не хотеть нарываться. Женщина, некто безымянный — не представилась, конечно, — в белом халате, ведёт за руку, крепко удерживая за запястье. «Не надо! Не туда!» Впереди внутренняя дверь, женщина отпирает её ключом-загогулиной, похожей на ручку от окна. «Пожалуйста, не снова...» За дверью — простая бетонная лестница, как в подъезде. У «белохалатницы» хватает навыков запирать дверь, не выпуская дрожащей ручонки. «Кто-нибудь…» Вверх по лестнице, и в новую дверь. Утро — значит, завтракать. То есть, направо от лестничной клетки. И в кривой коридор до столовой. На всех этажах одинаковая схема помещений. Опыта хватало. Удалось «полежать» везде. Дверь отпирается с сухим щелчком, а закрывается со скрипом, отрезая от всего остального мира. В память прочно впаян каждый поворот. Каждый стул, расположение всех комнат, запахи — до мельчайших подробностей. И вечный тоскливый ком в горле, потому что это — грёбаная тюрьма, а ничерта не больница. Всем плевать на всё. От многих детей можно получить по лицу, поэтому лучше не сближаться. Не рисковать. Шансы подружиться небольшие, и только с ровесниками или младше, а продержаться в стае старших — задача сродни невозможной. Поэтому — не лезть к ним. Доверять только себе. Чтобы не подавиться манной кашей, пришлось прекратить дрожать. Ладно, она даже неплоха. Вкусная каша, что. Вот странный суп с кусками вонючей рыбы… это уже не очень. Но надо есть, чтобы не назначили нечто питательное «внутривенно», а ещё — чтоб дали попить. После еды. А потом переворачивают в рот баночку из тёмного стекла. «Приём таблеток». В руки только старшим, младшим — в рот. И после обязательно надо открыть и показать, что проглочено всё. Дальше — скука. Просторная комната с ковром посредине, где не во что играть, нельзя шуметь, нельзя подходить к окнам. Есть телевизор, но включать его тоже нельзя. Можно сидеть на банкетках у стены. Или сидеть на ковре. Великий выбор занятий. Разумеется, контроль везде и всюду. И надсмотрщики в белых халатах. Однако и надсмотрщики могут зазеваться. Порой они отворачиваются, зачитываются газетой или болтают между собой. За одностворчатой дверью, с которой свисают длинные тряпки, пара табуреток. И вот если ухитриться там спрятаться, под табуретами, то можно даже поплакать. Главное тихо. Прикусывая губы и глуша всхлипы рукавом, потому что нельзя допустить, чтобы об этом узнал хоть кто-то. Иначе «лечение» затянется. От чего лечили? Пожалуй, от того, что смела плакать и вообще существовать. «Ну ты же ревела целых полчаса, это ненормально. Мы уже не могли это выносить». Истеричка. «Психическая». Возможно. Ещё бы научиться не пугаться, когда скандалы и ор такой, что аж посуда летает. Ещё бы научиться не бояться маминых истерик — это когда взрослый человек падает на пол и со звериным воем начинает биться об него головой, руками и ногами. Научиться не прятаться в шкаф, и не рыдать в подушку, когда этого самого человека, который самый родной и любимый, увозят в психиатрическую больницу чёртовы врачи. В конце концов, раз мать больная, то и дочь записана туда же априори. И никого не волнует, что, может быть, другую поведенческую схему взять просто неоткуда?.. Всем просто плевать. У них же есть таблетки. Лучше бы высекли. Это хотя бы быстро, чем постоянно трястись от мыслей об изоляторе. А ещё больнее, когда сумасшествие матери вменяется в вину ребёнку, который посмел родиться и даже плакать. Звучит странно, но кто же отважится в пять лет ставить под сомнения слова взрослых. Скандалы в доме — та же история. Виновата и в них. Виновата во всём. Даже когда не только ничего не сделала, а, напротив, пыталась спрятаться от очередных оглушающих воплей в норке между книжными полками. А, впрочем, заслужила. Убийцей стала уже в три года — обнимала котёнка и бегала, чего, вероятно, он и не пережил. Непонятно лишь одно, какого чёрта котёнка не отобрали взрослые, раз видели. Но никто не вмешался. А для него была вырыта могила и над ней вкопан саженец вишни. При каждом удобном случае безжалостно туда лицом. «Ты его замучила. Твоя вина. Убила живую душу». И всякий раз острейшее желание взвыть от раскаяния вперехлёст, которое ощущается как ледяной шип, который вошёл в глотку и, пронзив сердце, вышел под лопаткой. Бесполезно просить прощения. Никто не простит. Нельзя такое простить. Убийцы, кстати, отправляются в ад. А значит, диспансер не тюрьма, а заслуженная кара. И можно сколько угодно скулить под табуреткой, можно давиться солёным кулаком и мысленно звать на помощь. Никто не придёт и не спасёт. Это — реальность. — Та-ак, ещё одна разнылась. А ну вылезай! — звучит громоподобный голос. Глаза распахиваются в ужасе, и всё, что остаётся, быстро заткнуться и вытереть лицо. Нет-нет-нет, не надо на укол, я способна и сама себя контролировать. — Я просто зевнула, поэтому слёзки, — улыбка получается кривой, но её хватает. — Иди сядь на банкетку, — велит местное безликое божество. Безликое — потому что, чтобы увидеть всё, что у них выше пояса — надо каждый раз задирать голову. А лень. Улыбка вообще хороший щит. В любой ситуации, особенно, когда плохо и больно. Улыбка во всю рожу, и никто не догадается, что внутри кровоточащая рана. Жаль, не все это понимают. А может, и хорошо, что не все.