В тишине

К этой неожиданной правде Какёин должен был прийти рано или поздно. Так получилось, что пришел он, всё-таки, поздно. Оказалось, что Джотаро Куджо всё же был человеком из плоти и крови и умел обижаться. Причем, обижался он очень серьезно. С размахом. Всё по традициям семьи Джостаров. Первые тревожные звоночки Нориаки получил пару дней назад, когда и без того немногословный Джотаро вовсе перестал издавать какие-либо звуки в ответ на его вопросы, более того, даже не отрывал глаз от утренней газеты. Такое не напрягать не могло чисто технически, поэтому Какёин хмыкнул и промолчал, думая, что тот просто был завален на работе, а поэтому на лишние разговоры сил не было. Но вечером Джотаро ввалился в дом на полтора часа раньше, а в ответ на приветствие Нориаки посмотрел таким взглядом, что все слова бухнулись куда-то в желудок и там остались на целый вечер. И именно поэтому Какёин, ошарашенно половину ночи наблюдая чужую спину, судорожно подбирал в голове все варианты, что он всё-таки мог такого сделать, чтобы заслужить подобное обращение. В уме всплывает последняя ссора, но они, в конце концов, ругались достаточно часто и по мелочам, что не мешало жить душа в душу уже несколько лет к ряду. Да, возможно, Нориаки тогда позволил себе сказать слишком многое, но это же, чёрт возьми Куджо-я-набил-рожу-вампиру-будучи-с-каменным-лицом. Он же не обижается ни на что! Спустя ещё один день проведенный в тишине и самокопаниях, Какеин понимает, что всё же обижается. И с каждой секундой в такой холодной тишине ему кажется, что лучше уж Джотаро наорал бы один раз и они забыли об этом раз и навсегда. Но кричать и как-то контактировать с ним он не собирался, поэтому Какёин второй день находился в стадии молчаливого охуевания, когда их и без того тихий дом сравнился по звукам со склепом. Сам он беседу уже завести не пытался, а работа над картиной шла из рук вон плохо, потому что абсолютно всё вокруг было уже не то. Надо было срочно думать над извинениями, причем чем быстрее, тем лучше. Он начал с простого: «Извини, Джоджо» и отделался не менее простым разворотом в другую сторону и наблюдением чужой спины уже во второй раз, но при свете дня. Повтор тоже плодов не принес, а добавил ко всему этому отказ от ужина, над которым Нориаки горбатился полтора часа. Вот тут реально надо было начинать бояться. Шутки заканчивались где-то в районе этого места. Какёин сглотнул и уперся руками в столешницу. К горлу поднялся тугой ком страха, смешанного с обидой и недопониманием, потому что, ну, терять Джотаро не хотелось от слова совсем. Потом он попробовал задавать больше вопросов, интересоваться самочувствием и тем, как проходит последнее исследование для Фонда. Получать в ответ тишину и отсутствие реакции было неприятно, обидно, но вполне заслуженно, поэтому спустя день Нориаки прекратил и это. Ладно, Куджо Джотаро по определению был непробиваемой стеной. Как извиниться и не получить в ответ каменное лицо он не имел понятия. Полный пиздец, приехали. Вообще, Джозеф обычно имел все ответы касательного собственного внука, потому что родство обязывало их иметь. Но когда Какеин пришел к нему с подобным вопросом, он не нашелся, что ответить. Мать Джотаро (родная мать, черт побери!) тоже не смогла найти ответа. Один только Польнарефф дает более-менее адекватный совет переть напролом. Нориаки был в отчаянии. Вечером он подползает к спине, которую вынужден наблюдать несколько дней подряд и обнимает Куджо со спины, с трудом опуская голову ему на плечо. Он не спит, хотя закрыл глаза и не отзывается на обращения. — Прости, а, — шепчет Какёин как можно тише, придвигаясь ближе, — я не хотел, клянусь. Слова сами вырвались, а я язык за зубами держать не умею, — он смотрит, как Джотаро открывает глаза и внутренне радуется небольшой победе. В тишине комнаты раздается привычное: «Ну и ну», а Нориаки, наконец-то впервые за несколько дней получает объятия и засыпает полностью успокоившийся.