$4.25

      Юнги стоит у входа в университет, окруженный людьми счастливыми, толпой буйной и вездесущей. Чимин находит его моментально, как только выходит из машины, салон которой приятно наполняет прохладой кондиционер, и контраст с погодой на улице бьет по пульсу. Омега тоже сразу обращает внимание на иномарку дорогую, машет увесистой черной папкой, улыбаясь мягко, волосы, блестящие и золотом отливающие на солнце, за уши убирая.       Цветет июнь, экзамены подходят к концу, освобождая омегу от гнета учебы, пусть тот и под ее тяжелой ношей сияет гораздо ярче, чем прежде, во времена встреч в холодный октябрь и припорошенный мелким мокрым снегом ноябрь. Сейчас его губы улыбаются вкусно, румянец теплой кровью приливает к щекам, а тонкие кости теперь защищает слой мягкой плоти, что в ладони ложится приятно в сумраке вечернем и жаре утра.       — Привет, — говорит Чимин, впуская омегу в кольцо рук у самого конца лестницы, спрятавшейся в тени, под крышей университета. Легкая одежда поднимается ветром игриво, каблучки тонкие звонко стучат по асфальту, а звук дыхания Юнги кажется загнанным и очень быстрым, должно быть, омега бежал, чтобы скорее рассказать что-то важное.       Поцелуи теплые, а тело под слоем одежды горячее, мокрое, Чимин по нему ладонью нежно ведет, поясницу оглаживая: футболка задравшаяся дает рукам разгуляться. Юнги недовольно прикусывает альфий язык, выдыхает шумно и коротко, впиваясь пальцами в предплечья, очерченные венами все от тех же причуд летней погоды, радующей солнцем и зноем. Он асфальт плавит и наконец согревает вечно замерзающего Юнги. Чимин, ненавидящий пот и липкость кожи, впервые рад огромным градусам в утреннем прогнозе погоды.       Чимин смотрит на след краски на щеке омеги, бледного и худого, сидящего на ветру в одной лишь тонкой куртке, предлагающего рисунок каждому желающему.       — Отец, можно? — тянет его вниз ребёнок, а кивает на художника, дрожащего и почти синего.       — Хочешь картину? — спрашивает альфа, улыбаясь: сынок любит красивое.       — Нет, хочу, чтоб ты купил ему кофе, — отвечает ребёнок так, как будто говорит самое очевидное.       И Чимин покупает, заходит в ближайший старбакс, а выбегает оттуда уже со стаканом флэт вайта, мучимый, понравится ли омеге выбранный напиток: сам альфа именно этот пьет, на свой вкус берет. На оклик художник оборачивается, и волосы падают на глаза, закрывая серый глубокий взгляд от мира, залитого сумерками ранними и дождями поздней ледяной осени. Скоро их сменит снег.       Омега смотрит глазами красными от ветра, треплющего светлую копну волос, в глаза лезущих, под шапкой смешной, зеленой с забавным красным помпоном, прячущихся. Лицо красное от холода, пальцы — тоже, и гнутся они едва вокруг тонкой кисти, завершающей пейзаж печальный в своей излишней, почти трагичной серости. Все остальные выставленные у широкого парапета работы — портреты, но сейчас для них не время. Холодно уж очень для позирования.       — Не стоит, этот кофе слишком дорогой, — снова приступает омега к бумаге, полностью отвлекаясь от альфы, что улыбку тянет приветливую из последних сил: лицо мерзнет, губы обещают потрескаться, обветрившись.       — Всего четыре с четвертью бакса, — говорит альфа, все же ставя стакан полный на залитый дождем тротуар. — Чимин.       — Юнги, — протягивает омега бледную ладонь, испачканную углем и маслом. Пальцы дрожат заметно, под кожей, совсем тонкой, словно фатин, проглядывают синеющие вены, а подушечки круглые, изрезанные ножом и истертые об наждачную бумагу, перемотаны грязным лейкопластырем. Чимин касается ладони в почтенном поцелуе, отпуская руку чужую тут же.       — Я сдал, — говорит Юнги то, что и так известно давно, еще со времени, когда омега трясся над работой, а альфа тихо подбадривал, уверенный, что тот справится лучше многих.       — Не сомневался в тебе, — сжимает Чимин пальцы крепче на тонком хлопке промокшей от пота футболки: жара почти невыносимая стоит, солнце, не щадя, впивается лучами в открытую кожу, как змея в напуганную жертву.       Голова на плечо омеги ложится удобно, солнце слепит, облака пышными мохнатыми хлопьями ваты ползут по синеве прозрачного неба, и Чимину приходится смежить веки, прикрыв ресницами длинными чувствительные зрачки, скрывая лицо Юнги чернотой. Глаза других студентов, их взгляды сейчас не волнуют, уходя на периферию мыслей, а тихий смех Юнги, довольного, изнеженного, проникает пушистым зверем в сердце, там находя надежный уголок.       Чимин дыханием обдает розовую ушную раковину, в которой привычным звуком не звенят сережки: омега с утра старался подобрать одежду формальную, что преподавателям бы понравилась, а украшения выбивались из образа, кричащего: "Я иду на повышенную стипендию, я очень правильный". Юнги снял их грустно, сгрузил на полочку у зеркала, становясь будто нагим без почти десятка кусков металла в мочках и хрящах.       — Сухен ждет в машине с цветами, — шепчет Чимин, размыкая затянувшиеся объятия, поздравления. На свету брови Юнги тоже кажутся очень светлыми, почти незаметными, лишь карандашом подкрашенными на самом кончике — зрелище вкупе с розовым кончиком носа притягательное до дрожи, слюны, скопившейся в горле густым комом.       — Не будем больше томить его.       Сухен вылетает из машины, как ужаленный, стоит коротко рукой поманить, в Юнги врезается шумным ураганом счастья, пусть сонного и взъерошенного, подобно цыпленку, но искреннего. Омега хихикает, звук голоса — весенние капели и буйные ручьи.       Ребенок достает Юнги макушкой до талии, обнимает маленькими руками за бедра тонкие, маленький и очень довольный. Чимин со странной радостью замечает, что джинсы на омеге сидят плотнее, обтягивают колени и не висят складками, а значит, что скоро худые ноги округлятся, приобретут очертания еще более манящие.       — Теперь ты художник и по бумажке? — ребенок щебечет весело, на Юнги смотрит в ожидании.       — Нет, я просто сдал один из многих экзаменов, — отвечает омега, вплетая длинные пальцы в спутанные коротким сном в машине волосы ребенка. — Но теперь я чуть ближе к цели.       И Чимин с ним, готовый оплатить обучение, согреть кровать и вытереть слезы, когда что-то не получается: краски ложатся не так, задумку не понимают преподаватели, силы кончаются. Возможно, Юнги это и не нужно, до этого он справлялся сам, снимал убогую комнату и рисовал, как мог и где, когда звали. Возможно, альфе, что потонул в пучине собственных чувств, забота о Юнги необходима больше, чем ему самому.