люби меня

Мо Жань замирает, моргнуть боится — будто даже от невесомого движения ресниц образ Чу Ваньнина расплывётся и исчезнет. Он жадно ловит каждое покачивание тёмной, будто шёлковой, пелены волос, задерживает взгляд на сурово сведённых бровях и тонких губах, но ему всё равно кажется, что картинка в его памяти не такая. Недостаточно схожа с реальностью. Что ещё секунда — и эта красота исчезнет из его жизни, как исчезла когда-то золотая пагода и любимая матушка. Чу Ваньнин чувствует его взгляд и хмурится только сильнее: лицо его при этом отталкивающим совсем не кажется. Скорее уж немного забавным из-за чрезмерной гордости и покрасневших мочек ушей. Он подходит широкими шагами к столу Мо Жаня — белые одеяния при этом крыльями журавля разлетаются в воздухе — и резко восклицает: — Чем ты занят на уроке? — Я… внимательно слушаю учителя! — Мо Жань беззастенчиво врёт, как научился делать ещё с пелёнок. Что самое странное и глупое, Чу Ваньнин верит. Отворачивается, открывая вид на белоснежную кожу шеи, и холодно хмыкает: — Надеюсь, в твоей голове хоть что-то остаётся при этом. Мо Жань пропускает это мимо ушей — как и тему их занятия и, в общем-то, «каждое слово». Только думает о покрасневших ушах своего учителя — абсолютно нежное и очаровательное явление. Что могло вызвать такую реакцию? Как заставить учителя покраснеть и улыбнуться? Если бы Мо Жань мог наблюдать за таким учителем каждый день, он был бы самым счастливым псом в городе. (если бы Мо Жань чаще встречал любовь в грязных переулках, он бы, наверное, что-то понял.) Он с молоком матери впитал добродушие и желание отплатить за монету горою золота, но не знал совершенно, что делать с сердцем, бешено бьющимся в груди — и желанием запомнить каждую мелочь в учителе. Поэтому мог только глупым псом виться вокруг: благо, безрассудства ему было не занимать. Мо Жань зубами цепляется за эту идею (наваждение?), за жажду принадлежать Хозяину и чувствовать его руку на холке, и перегораживает дорогу самому старейшине Юйхэну после урока. — Учитель! — это слово отдаётся грушевой сладостью на языке, поэтому он повторяет его снова и снова. — Учитель, я хотел бы кое-что спросить у вас. Чу Ваньнин смотрит на него, маленького совсем ребёнка, свысока, но морщинка на его лбу вдруг разглаживается. В глазах — студёная вода. — Что такое, Мо Жань? — Как… как можно сделать так, чтобы человек всегда был с тобой? Есть какой-нибудь способ? Чу Ваньнин сжимает губы добела и прикрывает веки. В его глазах прячется что-то болезненно-острое — и на секунду Мо Жань жалеет, что задал такой вопрос. Гнев учителя так же ярок, как его улыбка. — Бесспорно есть зелья, которые намертво привязывают одного человека к другому, — слова звучат сухо, через силу, — но они не действуют долго. И всё это — просто обман. Нельзя заставить сердце полюбить по-настоящему. Можно только пытаться расположить человека — или принять безответность чувств. Никогда не смей прибегать к любовным зельям! В этот раз Чу Ваньнин не кричит, но это страшнее. Что-то горькое и грозовое слышится в его голосе. Мо Жань не понимает, в чём причина, поэтому только поджимает хвост и смотрит на учителя чуть опустив голову — но обожание во взгляде ничто скрыть не может. — А как расположить человека, учитель? Чу Ваньнин на этот раз молчит некоторое время, разглядывая носки своих белых ботинок, а потом отвечает выверено-ледяным тоном: — Можно подарить что-то полезное или красивое. Что человек любит. Только ты забиваешь голову совсем не тем, Мо Вэйюй! Что ты вынес из сегодняшнего урока? — Спасибо, учитель, — ловко изворачивается Мо Жань и быстро сбегает вниз по лестнице к мосту. За спиной отчётливо слышится недовольное восклицание Чу Ваньнина. Что могло бы понравиться красивому, но совершенно неприступному человеку? Мо Жань думает об этом всю ночь, а потом вспоминает: в саду растёт горделивая, огромная яблоня с крупными, но нежными цветами. На следующий день его хлестают Тяньвэнью по спине так сильно, что слёзы с каждым невольным вскриком срываются с его ресниц. *** Тасянь-цзюнь смотрит на Чу Ваньнина, крепко прижатого к алым простыням одной рукой: тот дышит рвано, пытается вдохнуть глубже, но воздух обжигает горло жидким воском. Тот же воск капает с раскалённой добела алой свечи — и оставляет алые пятна, стекая по незащищенному ничем животу. Несмотря на долгое заточение, тело Ваньнина остаётся в форме, — упругое, с точёными мышцами, — поэтому Тасянь-цзюнь рисует по нему воском с нескрываемым удовольствием. Каждое движение, вся мелкая дрожь от быстрой обжигающей боли — как на ладони. Чу Ваньнин весь перед ним как на ладони и в одной руке помещается — сломленный бродячий кот. Чем краснее становится его тело, тем сильнее Тасянь-цзюнь вбивается в него с громкими пошлыми шлепками. Перед глазами отчего-то встаёт картина смущённого учителя из детства. (невинность; обожание; красота; грушевый сок; запах яблони; растрескавшийся лёд.) Тасянь-цзюнь закусывает губу и ускоряется: трение о простату всё усиливается, заставляя Чу Ваньнина выгнуть лебединую шею. Мочки ушей у него и правда красные, как и шея, и щёки, дыхание сбивается окончательно, он весь принадлежит Тасянь-цзюню. Только его. Нужно всего лишь сильно надавить, а не одаривать подарками. — Ваньнин! — рычит он в забытьи и отбрасывает потухшую свечу в сторону. Красные следы, похожие на кровавые, расползаются по полу. — Упрямый! Ты мой, только мой, и только я могу тебя трахать, понял? И при мне ты уже много раз стонал, так будь умницей, открой свой грязный ротик! Он ведёт свободной рукой вверх по крепкому телу, сдирает корку из алого воска, чтобы большим пальцем провести по нижней губе. — Ну? (надо всего лишь надавить.) Тасянь-цзюнь немного меняет угол, и Чу Ваньнин коротко, сдавленно стонет. Этого мгновения достаточно, чтобы Тасянь-цзюнь продвинул палец глубже и заставил широко раскрыть рот. Он отпускает Чу Ваньнина — всё равно встать не сможет, да и не захочет, стояк говорит за него — и берёт со столика маленькую бутылочку с алым зельем. (всё вокруг них свадебно-алое, только связаны они будут разве что кровавой нитью.) — Глотай до капли! Чу Ваньнин слушается поневоле, из-за того, что его рот грубым движением закрывают. Тасянь-цзюнь понимает, что впервые за долгое время ждёт чего-то с замиранием. Но Чу Ваньнин остаётся таким же: те же холодные глаза, полные необъяснимой тоски, те же искусанные Тасянь-цзюнем губы, та же маска праведности и гордости. Рука сползает на горло — кадык под широкой ладонью испуганно дёргается. — Какого чёрта? Это лучшее зелье во всей империи! Но, видимо, что-то Тасянь-цзюню никогда принадлежать не будет. Золотое сердце, главное сокровище Поднебесной. — Или… Ну нет, Ваньнин, не дурачься! Кого ты можешь любить? Ха-ха! Ты даже не знаешь слова любовь, настоящий бесчувственный чурбан. Ничего, я скоро тоже окончательно его забуду. Глупо. Глупо! Стони громче, Ваньнин! Тасянь-цзюню кажется, что скоро он забудет всё, что когда-либо помнил. Чу Ваньнин закрывает глаза и плотнее сжимает губы. На ресницах скапливаются капли солёной влаги.