Апельсины

Пусть Боги всё решат,

Они ведь не грешат.

The Winner Takes It All

Наверное, все же был какой-то высший смысл в том, чтобы буквально на вкус ощущать эмоции своей родственной души. Упиваться её радостью и надеждой, тонуть в отчаянии и безверии. Чувства проникали в лёгкие, оседали на гландах, впитывались в сердце и там, в самой глубине души, выносили категоричный вердикт о симпатии и презрении, об отвращении и влечении, о любви и ненависти. Тони Старку было двадцать пять, когда он проснулся среди ночи от удушающего запаха прогорклой полыни и пепла. Он никогда не думал, что первой эмоцией, которой наградит его соулмейт, будет отчаяние — этот трудноопределимый, но безошибочно узнаваемый запах неизменно господствовал в тюрьмах, судах, сумасшедших домах и больницах. Тони узнавал его с лёгкостью. Тони ждал карамельной нежности в шесть или табачной дерзости в пятнадцать. Тони не ждал горького отчаяния в двадцать пять. Полынь травила, пепел обжигал гортань и забивал лёгкие удушливой гарью. Тони понятия не имел, кто его соулмейт, но боль, испытываемая им, была сродни его собственной — полынь звучала слишком знакомо. Тони дышал часто и глубоко, надеясь перебить едкую отраву. В голове отчего-то возникла Испания, солнечно-апельсиновая, с кисловато-сладким, приторным цитрусом, что перебивала горечь. В тридцать на корне языка поселяется острый соленый привкус морских водорослей, выброшенных на берег в палящий полдень. Этот запах не имел ничего общего с океанской свежестью; это был йодный, тошнотворный запах человеческой жестокости и солёной обиды. С того момента к одиночеству Тони подселяется ещё одно — маленькое, зашуганное, дрожащее. Это одиночество не свое, и оттого ощущается ещё острее. Тони снова вспоминает свежие, искрящиеся, любимые солнцем и счастьем апельсины. В тридцать три Тони захлёстывает первой приторно-пьяной романтикой. Тони идёт у неё на поводу. Он не слышит от красавицы Пеппер ни нежной улыбки с пионовым шлейфом, ни ирисовой влюбленности. Она и не ждёт, и Старка это вполне устраивает. Ровно до того момента, пока Тони не захлёбывается полынью окончательно.

***

По правде говоря, Питер Паркер был воплощением всего, что Тони Старк терпеть не мог. За полгода его работы все сотрудники уже привыкли, что появление Питера обычно предвещало и беды, и бедлам, и самый тотальный крах всех чаяний и надежд на мало-мальски адекватное продолжение дня. В первые же три дня работы вездесущий и многозадачный Питер успел разлить 34 чашки кофе, залив парочкой из них добрую пачку важных контрактов, потерять любимый галстук Старка и перепутать карточки с именами на переговорах. Тони бы с необычайным энтузиазмом выгнал любое другое подобное порождение Апокалипсиса, если бы не одно «но». Ну, или два. Питер все же был чертовски умён. Вопреки всему, Паркер не упускал ни одной детали, наизусть знал вышколенное расписание босса, выверял все запятые в многостраничных контрактах, засыпая прямо над документами, когда время переваливало уже глубоко за полночь. А ещё это был Питер. Тони понятия не имел, в какой момент это превратилось в важный аргумент в его голове, но что имеем — то имеем. С Питером было тепло и спокойно, как в испанский летний день. Лёгкий апельсиновый аромат снова кружил голову, как когда-то в юности… От Питера пахло бедой. Тони почти ощущал этот фантомный запах. Мальчишка пах жизнью, чистотой и юностью. Чем-то средним между свежескошенной травой и мятой. Он пах кареглазым взглядом, обжигающим нутро, смехом в ночи, летним дождем, но все же сильнее всего — бедой. В Питере будто смешались теплота и сладость жёлтых яблок, терпкость красных и свежесть зелёных. Сладкий аромат яблок кружил голову, смешиваясь со стеклянным перезвоном старковской души. Тони отмахивался от этой бредовой иллюзии, списывая все на усталость и непонятно откуда выползший романтизм. Как не утоп и не забальзамировался в многолетнем обилии спирта — загадка хлеще Бермудского треугольника. И пока Питер тонул в документах и расписаниях, сам Тони тонул в Питере. Он упивался его голосом, улыбкой и фантомными яблоками. Этот запах стал его точкой опоры, к которой Тони неосознанно возвращался раз за разом, все так же игнорируя тот факт, что яблоки неизменно появлялись вместе с Питером. И он упорно не хочет думать, что это значит. — Мы можем от него отказаться, если хочешь, — между делом заметила Пеппер в ответ на очередные бурчания Тони. — В чем проблема? — Он умён, — прикрывается Старк. А яблоки не так горчат, как полынь. Питер врывается в кабинет заполошным ураганчиком на ножках, с привычно непослушно растрепанной шевелюрой и смущением от собственной неловкости в глазах. — Мистер Старк, я закончил контракты, Вам только нужно подписать их… — он говорил быстро, боясь, что если остановится, то весь его запал мигом угаснет. Питер ожидаемо рассыпал по столу стопку бумаг, уронил под стол ручку и покраснел ещё больше. Пеппер многозначительно вскинула бровь: мол, а что я говорила? — Чёрт, мистер Старк, простите! Я сейчас подниму… — Паркер! Куда ты лезешь, Паркер?! В тот момент, когда Тони попытался встать, Питер очень неудачно решил поднять голову, ударившись лохматой макушкой точнёхонько между старковских ног. — Твою ж мать, Паркер! Укатившаяся под кресло Тони ручка мгновенно перестала быть самой большой проблемой Паркера. — Ой… Пчхи! — Питер громко чихнул и отполз в сторону, осторожно выбираясь из-под Старка. Кончики чуть оттопыренных ушей пылали ярко-пурпурным цветом. Питер чихнул ещё раз, прикрывая нос и рот ладонью, забавно при этом морщась. — Простите, пожалуйста, простите, мистер Старк! Это все аллергия… — растерянно залепетал мальчишка на одном дыхании, заставив Тони прикрыть глаза и мысленно сосчитать до пяти. Питер Паркер обладал грацией, достойной того самого слона в посудной лавке. Чего уж там, даже слон бы обзавидовался. — Просто замолчи, Паркер, — процедил Тони, наскоро подписывая документы и отправляя смущённого Питера прочь. К тому, что смысл в соулмейтовском извращении, наверное, все же есть, Тони приходит в сорок. Вечность, которую они с Пеппер обещали в обмен на любовь, завершилась в пустом пентхаусе под аккомпанемент проливного дождя и остро-травящего аромата чужой любви. — Ты не слышишь меня, Тони. — Увы, я не тот, кто может это сделать, — скалится в ответ Старк. Бьёт больно — видит это по погасшим в момент глазам цвета небесной лазури. Лазурь сменяется грозой. — Знаешь, может, в этом и проблема? — едко выплёвывает она. — Может, ты так и не нашел своего соулмейта, потому что он не ищет тебя? Не знает о твоём существовании в принципе. Ты же живёшь, как робот, Тони. Ты не испытываешь собственных эмоций и не обращаешь внимание на чужие. Тони только холодно улыбается в ответ, прекрасно зная — Пеппер не почувствует сейчас ни стального металла на языке, ни душительной грубой горечи сигаретного табака. Странно, как легко забывается все, кроме запахов. А может, к черту все? В Испании — сезон апельсинов… — Отличная версия, дорогая, — холодно ухмыляется Тони. — Только позволь напомнить: рядом с тобой соулмейта тоже не наблюдается. Пеппер подходит к нему вплотную, гордо задирая точеный подбородок. Стоит почти вровень, обжигающе глядя глаза в глаза — ищет что-то, чего никак не может найти. Да и было ли вообще? Тони не знает, какими надеждами тешила себя Пеппер все это время, но сгорели в кислотно-отравленной желчи они именно сегодня. — Скажи, Тони. А ты хоть пытался меня полюбить? — царапает ноготком с идеальным красным покрытием по колючей щеке, окутывает шлейфом баснословно дорогих и совершенно пустых духов, в которых нет ни намека на чувства. Не для Тони — он ее не слышит. — А я могу? Пьяная романтика, захлёстывавшая Тони несколько месяцев к ряду, закончилась уже слишком давно, опыт с Пеппер оказался непригодным для жизни. Точно так же, как и другой опыт, опыт жизни с надеждой на любовь. Задыхался и там, и там. Пора было признать, что затея кормить друг друга замороженными любовными полуфабрикатами с треском провалилась.

***

Ночной воздух Нью-Йорка обдавал холодом и чуть морозной свежестью. Удушающая горечь отступала. Голова чуть кружилась от долгого кислородного голодания, но Тони этому даже рад: все остальные мысли вылетали, как конфетти из хлопушки, оставляя место приятной пустоте. Никаких мыслей. Никаких чувств. Не хотелось идти — ни домой, ни из дома; не хотелось смотреть — ни вверх, ни вдаль, ни вширь. Не хотелось кричать, задавать вопросы и искать вселенской справедливости — была лишь горькая полынь да космическое молчание. Тони был человеком, которому никто не смел навязывать своих решений — ни Пеппер, ни друзья, которых можно было пересчитать по двум пальцам одной руки, ни многомиллионная толпа, что металась в своих определениях: сегодня Тони Старк был горячим плейбоем и филантропом, завтра — порождением сатаны. Что он, разбивший собственные чувства мелкой дробью, мог дать своему соулмейту? У старковской жизни остался лишь вкус горького виски да до отврата пряного секса. Тони жил горячностью в двадцать, к сорока сменив ее на влитую в вены бесчувственность, чтобы получилось, как стекло, — прозрачно, но не откровенно. В застаревших ранах поселился сквозняк, в душе — боль, что можно было пить годами, да так никогда и не выпить. Тони прикрыл глаза, и перед глазами снова встали апельсины. — Апчхи! — громкий чих слева разбивает мысленный вакуум Тони, выдёргивая того в настоящее. — Вот же чёрт, опять… Тони устало закатывает глаза, чертыхается на вселенную: этот звук он узнал бы даже с закрытыми глазами. Питер Паркер, вездесущее чудо, что чихало на его распоряжения. В прямом смысле. — Надеетесь на премиальные, мистер Паркер? — Надеюсь хотя бы не быть уволенным, — ответил Питер, шмыгая раскрасневшимся носом. Немного расслабляется через несколько секунд, но всё ещё настороженно и чуть виновато смотрит на Тони. — Простите… Аллергия. Старк мог бы сделать доброе дело, вызвать водителя и отправить замученного и уставшего мальчишку домой. На худой конец, он мог бы отвезти его сам. Но Тони эгоистично не хотел оставаться один — за неимением лучшего, Питер оказывается его единственным собеседником. — Прогуляться не хочешь, Питер? Он смотрел на него с лёгким подозрением. «Принюхивается, — решил про себя Тони. — Как зверёк в дикой природе — пытается опасность по запаху учуять». Да только куда ему, с его-то заложенным от аллергии носом? — Опоздали на метро, мистер Старк? — усмехается Питер. — Скорее, на жизнь. — Нельзя опоздать на жизнь. — Сказал парень, который опоздал на метро, — съехидничал Тони. — Да-да, очень смешно, — насупился тот, надув щеки. Он выглядел таким забавным в этот момент, что Тони не смог сдержать лёгкого смешка, вырвавшегося из груди. С Питером легко. Тони не может сказать точно, когда Питер перестал быть просто случайным стажёром, выигравшим грант Stark Industries, — одним из сотен-десятков, что они набирают каждый год со всей страны. Питер давным-давно, целую вечность и несколько месяцев в придачу, как кто-то ещё, только вот кто?.. Тони тащит Питера в бар и с удивлением узнает, что в компании этого кудрявого чуда он впервые заглядывает за зыбкие края безнадёжности и видит там настоящего себя. Маленькое помещение бара было похоже на переполненный улей. От столов несло разлитым ромом, от пола — пылью, а само заведение пахло так, будто здесь кто-то потрахался. — Знаешь что, Барнс?! — кричит девушка на входе, которая налетает на Питера рыжим суматошным вихрем. — Да пошёл ты! Женись на мне — тогда и будешь указывать, что делать! Двухметровый амбал, названный Барнсом, только зло сверлит взглядом да залпом опрокидывает в себя выпивку — бурбон или виски, значения не имело. Тони готов был поспорить, что выражение «убить взглядом» придумали именно после встречи с таким вот Барнсом. — Да ну? — рявкает он. — То есть для того, чтобы ты не крутила хвостом, мне нужно жениться на тебе? А может, ты, дорогая, сначала вспомнишь о том, что такое верность?! — О, так мы о верности заговорили! — парирует та. — А как насчет Шэрон Картер, которая вешалась на тебя на прошлой неделе? Думаешь, я не видела? Не держи меня за дуру, я чувствовала аромат её дешёвых духов за километр! — Ты мне говоришь о Шэрон, пока сама сейчас обтираешься об этого пацана?! Зелёные глаза у той вспыхнули яростным огнем ещё больше, и юркая девица на пятках повернулась к Питеру, которого заметила только сейчас. Лицо её таило хитровато-довольную ухмылку. — Привет, сладкий, — проворковала рыжая прежде, чем впиться в испуганного Питера жадным развязным поцелуем. Тони со смехом смотрел, как начинают краснеть щёки у остолбеневшего мальчишки, и даже не обратил внимания, как тягучее медовое смущение медленно начало оплетать его самого вперемешку с чем-то едким, обжигающим, перцовым, заставляющим напрячься и сжать челюсти до боли. — Как дела? — промурлыкала она, оторвавшись от губ Паркера. Ответить Питер не успел — девушку отбросило от него резким рывком. Теперь вместо очаровательной соблазнительницы перед ним стоял тот самый Барнс, у которого, кажется, вместо мозгов была полная каша, запрограммированная на одну только эту рыжеволосую красавицу. — Понравилось? — рыкнул он, испепеляя Питера взглядом. — Я… Нет… Я… — заикался мальчишка, не понимая, что должен сказать. — Ну-ка пошли отсюда, — шепнул Тони, хватая ошалевшего Питера за руку и вытаскивая наружу, пока парочка продолжала самозабвенно орать друг на друга. Нарываться на смертоубийственную драку с Барнсом желания было мало. — Джеймс, не трогай его! — верещала девушка, прыгая позади. — Отцепись, дурак отмороженный! — Ты на первого встречного бросаешься, а дурак я?! Питер тяжело и испуганно дышал, всё ещё глядя огромными глазами в сторону бара, из-за дверей которого теперь отчетливого слышались крики. — Фух, — выдохнул Питер. — Вы видели?! Они же!.. А я!.. Она меня что, поцеловала?! — зачастил парень. Через мгновение на улицу выскочила та самая рыжая красавица, стремглав пролетев за угол. Тони не успел даже остановить Питера, когда он поспешил за ней. — Чертов придурок… — шипела она, прислонившись к стене и зажигая сигарету. Сделав первую затяжку, она всхлипнула и отвела глаза в сторону. — Извините, мисс… Вам помочь? — осторожно спросил Питер. — Что, еще поцелуй хочешь? — огрызнулась та, даже не смотря на мальчишку. — Да нет, я просто хотел узнать, не нужна ли помощь. Рыжая несколько секунд оценивающе смотрела на него, после чего шумно выдохнула. Плечи её опустились и весь воинственный вид улетучился так же быстро, как и сигаретный дым на ветру. — Прости, малыш, — всхлипнула она. — Это всё … Чёртовы соулмейты, — зло проговорила она и прислонилась лбом к плечу Питера, который неуверенно обнял её за плечи, почти невесомо поглаживая дрожащую спину. Мальчишка вопросительно посмотрел на Тони, наблюдавшего за разыгравшейся сценой со стороны: «Ну, и что с ней делать?» Старк лишь развел руками в ответ: он девушек мог только доводить до истерик, успокаивать их уже было не его заботой. — Так он твой соулмейт? — осторожно спросил Питер. Она кивнула и приняла прежнюю позу, делая ещё одну затяжку. — Соулмейт, — смакующе проговорила она, перекатывая каждую букву на кончике языка. — Что это вообще значит? Родственная душа… Мне иногда кажется, что мы чужие с ним. Он ведь совсем — совсем! — на меня не похож. Он же как дерево! Чурбан неотесанный… Мы вместе четыре года, и за всё это время он даже ни разу не сподобился сказать мне банального: «Я люблю тебя». Зато ревновать — это пожалуйста! Раньше он хоть смотрел на меня, как будто я ему дороже всего на свете. На руках носил. А сейчас… Я ведь и думать ни о ком, кроме него, не могу, какое там изменять? Да и сдался мне кто-то другой, если я его… А он… Дурак! Девушка расплакалась ещё пуще прежнего, и Питер снова обнял её. — Так, ну, я, пожалуй, выпью, — пробормотал Тони. Все эти разговоры по душам были совсем не его коньком. Тем более после выяснения отношений с Пеппер. Он смотрел на рыдающую рыжую красавицу и думал о том, что их ссоры с Пеппер были совсем не такими. Даже ругаясь, они просто кидали друг в друга ядовитые обвинения и взаимные упреки, от которых за километры несло лишь ледяным безразличием да безвкусной усталостью. Лишь бы зацепить, да побольнее, чтобы создать хоть какую-то иллюзию чувств. Они никогда не смотрели друг на друга так, как эти двое: с огнём в глазах, словно их связывает прочная раскаленная струна, неизбежно подталкивающая друг к другу. Двойной виски совсем не пьянил, лишь отдавал привычной горечью на языке да обжигающей пустотой в желудке. Интересно, осталось ли вообще хоть что-то непривычное для него?.. — Дура, — пробормотал хриплый голос справа. — Истеричка. Уже знакомый Тони Барнс сидел рядом и пытался взглядом проделать дыру в стакане, который бармен регулярно наполнял высокоградусным обезболивающим для ноющего сердца. — С характером, — понимающе хмыкнул Тони. — Наташа — русская. Проведешь с ней сутки — считай, побывал на войне, — криво усмехнулся тот. — Вот чего им всем надо, а? Я же люблю её, а она… — Ты ей-то пробовал сказать, что любишь? — А чего там говорить? Будто сама не видит! — Может, она хочет не видеть, а слышать? — Она мой соулмейт. Как же я могу не любить её? Наташа… она же идеальная. Она восхитительная, — с обожанием проговорил Барнс. — К ней любой побежит, только пальцем помани. А тут я… — И что в тебе не так? Джеймс поднял вверх левую руку в чёрной кожаной перчатке. — Афган. Потерял руку пару лет назад, — нехотя проговорил он и опрокинул в себя очередной стакан. — Она меня два года ждала, а вернулся вот такой вот — недолеченный-покалеченный. Думает, я не вижу, как она с жалостью смотрит на меня каждый раз. Я же чувствую всё. У её любви вкус всё более горький становится. Истерики теперь устраивает, что жениться на ней не хочу… А на кой я ей такой? Чтобы она всю жизнь жалела? Пусть уж лучше сразу уходит. — Ну, не уходит же, — пожал плечами Тони, жестом прося бармена повторить. — Так ведь Наташа, она… Упёртая очень. — И поэтому ты решил, что она изменяет? — Да не изменяет, конечно. Просто, когда вижу её с другим, внутри леденеет, — пояснил Барнс. — Она же счастлива может быть. Мне и держать её рядом стыдно, и отпустить не могу. А вокруг всё по-прежнему вишней и жасмином пахнет, только раньше этот запах сладкий был, а теперь горький и душный, такой, что хоть стреляйся. — Какой же ты идиот, сержант Джеймс Бьюкенен Барнс! — зло прокричала Наташа. Он вздрогнул и ошарашенно обернулся. Теперь уже взглядом готова была убивать она. Успокаивавший рыжую бестию Питер мельтешил позади, восторженными глазами смотря то на неё, то на её соулмейта. «И правда, родственные души», — мелькнуло в голове у Тони. А сам всё смотрел на Питера и ощущал, как где-то внутри, по стекольным венам разливается забытое тепло. Яблочный запах стал ярче, он обволакивал и укутывал собой, становилось хорошо и уютно, совсем как в детстве, когда ничего-ничего не страшно, и хочется любить целый мир, и ты абсолютно уверен, что мир будет любить тебя в ответ. — Я думала, что ты меня разлюбил, а ты… Как я могу жалеть?! Как я могу не любить тебя?! — кричала Наташа. Она лёгкой рукой наградила Джеймса звонкой пощечиной, в следующую секунду повиснув у него на шее. — Горечь — это потому, что я думала, что ты от меня совсем закрылся. Да и как не думать? Ты ведь не говоришь со мной, не смотришь даже. Какая мне разница, железная у тебя рука или настоящая? Наташа схватила его ладонь в кожаной перчатке и нежно поднесла к своей щеке. — Неужели ты не чувствовал, как я была рада, что ты вернулся живым, Джеймс? Мне ведь плевать, какие у тебя руки, пока ты обнимаешь ими меня. — Кого я могу еще обнимать, кроме тебя? — с искренним удивлением спросил он. — А Шэрон? — Да я Стиву помогал! Он же к девушкам даже подойти боится, ты же знаешь! — Наташа по-лисьи прищурила глаза, но в следующую секунду заметно расслабилась, уверившись в чем-то своем. — Я люблю тебя, Наташа, — тихо сказал Барнс, и на её лице расцвела самая счастливая улыбка, которую только можно было встретить. Тони был уверен, что запах вишни в этот момент окончательно потерял былую горечь. — Ты — лучшее, что случалось со мной в жизни, я вернулся только ради тебя, Наташа… Она говорила и говорила что-то в ответ, а Джеймс просто крепко прижимал к себе стройную фигурку, уткнувшись носом в рыжие волосы. — Они такие счастливые, — заворожённо сказал Питер, садясь рядом с Тони. — Неужели все соулмейты такие? — Понятия не имею, — усмехнулся Тони, краем глаза замечая, как влюблённые неразлучники покинули бар, всецело увлечённые друг другом. — А разве вы с мисс Поттс?.. — Нет. Понятия не имею, где моя родственная душа, — с неприкрытым сарказмом проговорил Старк. — Ходит где-то в мире, полынью да романтикой отзывается. — Ну хоть не аллергией. Сегодня что-то совсем разыгралась, — шмыгнул носом Питер. — Мне иногда кажется, что мой соулмейт вообще меня ненавидит. Каждый раз, когда он вспоминает обо мне, начинается аллергия. С пяти лет так. В школе все всегда смеялись, мол, у всех от соулмейтов чувства да запахи, а у меня сопли да опухший нос. До сих пор только с таблетками и хожу, — грустно закончил он и тут же улыбнулся. — Но это же не страшно! Наташа ведь любит Джеймса любым… Тони только хмыкнул в ответ и продолжил перекатывать виски в своем бокале, попеременно глядя на своего ночного собеседника. «Недолеченный-покалеченный», — цепляются слова в голове. Вот и Тони такой же — у Барнса рука искусственная, а у Тони — душа. Только с железной рукой можно любить, а с железным сердцем нет. «Будь я твоим соулмейтом, любил бы ты меня, малыш?» — думает Тони. Питер был таким же янтарно-обжигающим, как виски, что плескался в стакане. — Так у тебя от него только аллергия? — спрашивает Тони. — Нет. На самом деле, я не знаю, как это объяснить, — Питер неуютно ёжится. — Это… ощущение. У него нет вкуса или запаха. Я чувствую холод порой, едкий, пустой. Пустой холод — бред же, правда? — усмехнулся Питер. — Хотя это все похоже на бред. Ведь ощущения не передаются, я просто выдумал, чтобы не думать, будто бы у меня от родственной души только аллергия, — усмехнулся он, сводя все к шутке. Тони порой задавался вопросом: как у матери-природы вообще хватило фантазии на столь изощрённое издевательство — пропитываться эмоциями своего соулмейта. Когда-то давным-давно Тони хотел хотя бы один раз — всего один-единственный! — услышать тот запах, о котором рассказывала мама. — А каким он будет? — спрашивал маленький Тони. — Родным. Любимым. Чтобы можно было уткнуться носом, обнять и заснуть… Любовь. Самый острый, самый сильный, перекрывающий все другие. Пресловутая и до избитости банальная любовь человека, который был выбран для него каким-то высшим существом, что играючи с людскими судьбами раскидывал на своем столе карты, тасуя масти и чувства. Тони не единожды представлял, как бы ощущалась любовь его соулмейта. Быть может, свежемолотыми кофейными зернами — ароматом, отделяющим день от ночи? Или терпким запахом коньяка и мятной жвачки… Табаком? В сладкие семнадцать Тони, пока ещё лелеющий ускользающую сквозь пальцы надежду, тешил себя мыслями, что его любовь могла бы быть похожей на Париж после дождя. Не дождичка, а после самого настоящего сильного дождя. Это самое важное. После него Париж пропитывался запахом влажных каштанов и счастьем. Тони бы очень хотелось, чтобы его любовь пахла счастьем. В двадцать один надежды Тони сошли на нет. Осталось только скорбное сожаление по пещерному одиночеству. Теперь Тони искал удовлетворения в кислой, уксусно-отравленной ненависти к самому себе. В сорок Тони снова вспоминает слова матери и со странным удивлением понимает, что мог бы уснуть в окружении сладких яблок, если бы Питер спал рядом. Яблоки окончательно заполонили его сознание. Тони пил этот запах, утопал в нем, напитывался до самой последней внутренней поры. Надышаться не мог. Тони запоминал тепло его рук. Слышал звонкий мальчишеский голос, даже если Питер молчал. Старался запастись фантомным яблочным запахом впрок, как запасаются зерном на зиму. — Апчхи! — Питер снова чихает, и Тони выдергивает из его мыслей обратно в реальность, где уснуть в объятиях Питера ему не светит. — Боже, простите, мистер Старк. — Да мне-то что, — невесело усмехается Тони. — Ты своего соулмейта в соплях не утопи. Питер смотрит в ответ по-детски обиженно, а на губах снова горчит полынь. Тони и понятия не имеет, что Питеру этот соулмейт уже полгода как не сдался. Питер мечтал почувствовать на своих губах терпкий виски или тяжёлый металл. Грубую обжигающую горечь, что неизменно следовала за Тони Старком. Но Питер об этом никому никогда не скажет — Питер же не идиот, чтобы надеяться на чудо. У природы чудес не бывает, у нее — одни извращения. Кубики льда звонко столкнулись со стеклянными стенками бокала. Старк опрокидывает в себя крепкое содержимое залпом. В голове чуть-чуть шумит. Так хорошо. Так правильно. — Ненавижу эти чертовы апельсины! — чуть не плача пробормотал Питер, снова чихая. Он обиженно всхлипнул и зажал тыльной стороной ладони нос, проклиная вселенную и гребаную аллергию. — Что? — удивленно переспросил Тони. — Апельсины, — повторил Паркер. — У меня аллергия на апельсины. Сладкий яблочный запах ударяет в голову с небывалой силой, а в голове Тони наконец-то начинает складываться картинка. Они смотрели друг на друга, и ни один из них ещё не знал, что в эту самую секунду они упивались одним запахом на двоих. Это запах богов и демонов, распадающихся и возрожденных империй и цивилизаций. Это был сладкий, тревожный запах надежды, уничтожающей ненависть и одиночество. Какой-то мудрец назовет его однажды худшим из самых прекрасных ароматов, и только влюбленные отмахнутся да покачают головой. Потому что прекраснее этого аромата не было. — Яблоки, — наобум выпалил Тони. — Ненавижу чёртовы яблоки. Питер замер, только пытливо смотрел. А может?.. Глаза его загорелись робкой надеждой, и Питер подался вперёд, несмело, неловко, боясь, что оттолкнут, что вышвырнут вон прямо за его алеющие уши. Ну и пусть, зато он хоть один раз обожжётся пряным виски. Не вышвырнули. Не оттолкнули. Питер целовал нежно, и прежде чем мысли успели вернуться обратно, руки Тони обвились вокруг него, уверенно и крепко прижимая ближе. Тони больше всего на свете боялся, что Питер сейчас растворится, и потому хватался за него, как за спасательный круг. ЭмДжей когда-то давно говорила Питеру, что первый поцелуй с соулмейтом меняет всё вокруг. По-другому воспринимаются чувства, запахи, мир. Все начинает делиться на двоих, не остается больше ни границ, ни тайн — только лишь душа с душой, без обмана и притворства. И лишь теперь, когда дыхание у обоих сбилось окончательно, а в мыслях осталась лишь звенящая пустота, Питер понял, что она имела ввиду. — Апельсины… — пьяно проговорил Паркер. — Так это ты! Столько лет! — В свое оправдание хочу сказать, что ты травил меня полынью! — О, да, давай, расскажи, как отвратительна полынь человеку, который пятнадцать лет ест «Кларитин»! Наверное, все же был какой-то высший смысл в том, чтобы буквально на вкус ощущать эмоции своей родственной души. Пропускать через себя все его чувства, разбирая на сотни-тысячи нот и оттенков. В семнадцать Тони мечтал, что его любовь может быть похожа на Париж после дождя. В сорок Тони с уверенностью мог сказать, что его любовь похожа на Питера при любой погоде.