Проблематично...

      Я смотрел на валентинку — сросшуюся боковинами пару розовых сердец, обильно усыпанных серебряными блестками. Открытки покрасивее, поизобретательнее я видел на днях в книжном магазине, но постеснялся купить, испугался — ведь тогда придется ее передавать адресату… И вот другая валентинка все-таки меня нашла… Это не было признание в любви: одноклассницы решили поздравить немногочисленных мальчиков, дошедших с ними до девятого года школьного обучения. Валентинки получили все пятеро ребят, включая меня; они не были подписаны, в них не было души. Им и не радовался никто особо, хоть и оценили красивый жест, а расстроился вообще только я. Теперь задуманное полтора месяца назад снова овладело моим глупым наивным мозгом…       Обернувшись с третьей парты левого ряда на пятую среднего, я зацепился взором за обаятельную искреннюю улыбку. Даня всегда мне казался поддельным — в хорошем смысле слова. Брюнет с веснушками под глазами? — странно, раз он не рыжий… Волосы то ли сами торчали вперед, будто короткий козырек остроносой кепки, то ли были специально так уложены и явно нарушали законы физики. Три Даниных друга — спортивный, худощавый и толстый — были грубы, с дебильным чувством юмора, отвратительны в учебе, их тетради, замаранные пятнами чернил, неприятно в руках держать; а он сам — прилежный, спокойный, улыбчивый. Быть может, будь я общительнее, не забивайся внутрь себя, точно мышь в нору, мы бы с ним подружились, сошлись на почве общих черт, сидели бы за одной партой, делали бы вместе уроки, зависали после… И если даже без этой близости я умудрился влюбиться — В ПАРНЯ!.. — то дела мои совсем плохи… Полтора месяца назад мне приснилось, что мы празднуем вместе Новый год: на нем был цветастый свитер, какие мелькают в американских рождественских комедиях, и зачем-то, красивого жеста ради, он опустился на одно колено, протягивая мне подарок, а мне до небольшой перевязанной лентой коробочки не было никакого дела — я заключил его лучистое лицо в свои ладони и поцеловал в губы… С тех пор я только и думал о том, как бы дать этим чувствам волю, как избавиться от щемящего томления в груди… Хотел подкинуть в его вещи анонимную валентинку, но чем ближе подкрадывался этот чертов день, тем меньше смелости у меня оставалось, в итоге я струхнул, да, я трус!.. Но вот неподписанная валентинка в моих тонких кривоватых пальцах — и выбора больше нет: я должен подложить ему свое картонное сердце, хоть как-то признаться в любви, безопасно, скрытно, чтоб никто не поднял насмех…       Синяя шариковая ручка давила на мозоль на среднем пальце — от письма. Блестящий металлический носик дрожал над розовым картоном: я хотел как-то ее подписать, не именем, конечно, но хоть как-нибудь, — и не мог придумать ничего подходящего, ничего не тупого. «От тайного воздыхателя»? Фу, какое слово идиотское, так еще и указывает на меня, ведь мальчишек в классе всего пять: он спросит друзей, они поржут, скажут, что не их работа, естественно, и в списке подозреваемых останусь только недалекий я… А что если написать слово? Какое-нибудь важное, подчеркивающее суть моего чувства и вливающее в эту тиражную картонку душу?.. «Люблю…» — банальщина. «Правда…» — типа, «Правда люблю», но до этого по одному слову фиг додумаешься!.. На нервах я почесал затылок; сидел, весь загнутый над партой, как Кощей над златом. Прозвенел звонок на второй урок, пришлось закрыть валентинку — с отчетливым чувством собственной никчемности. Даже подпись придумать не смог, а думаешь, что любишь… Позорище…       Весь урок, пока суровый пожилой учитель бубнил из-за своего стола, а мы записывали уж что услышали, бездельничающей частью мозга я продолжал думать о подходящей подписи. Ожидаемо, к концу урока не придумал ничего. Звонок на вторую перемену застал меня врасплох. Следующий урок должен был быть в другом классе, так что, собирая свои вещи, я поглядывал краем глаза, как в черный худой рюкзак Даня покидал тетрадь, ручку, телефон и вместе с гогочущими над чем-то, с моей точки зрения, совершенно несмешным друзьями направился к двери. Я же продолжал утопать: на парте оставить валентинку просто, но слишком отстраненно — так сделали девчонки, в этом нет ни толики чувств. Посему я должен был подкинуть так в итоге и не подписанную открытку в его рюкзак. План отличный! — следование ему проблематичное…       В класс математики я примчался сразу, но другие мальчишки моего рвения не разделяли, пропадали где-то, может, курили в туалете. Появились перед самым звонком, и, будто с издевкой, заветный черный потертый рюкзак мягко приземлился на пол у Даниной парты. Я точно не смогу подкинуть валентинку, проходя мимо, если владелец рюкзака будет на своем месте, как и его приятели. После этого урока — длинный обеденный перерыв, следом занятия здесь же, так что Даня может оставить рюкзак, пока будет в столовой. Значит, я в столовую не иду. Переживу. Съем «Барбариску» из кармана, чтоб не умереть от голода.       С начала урока — и по мере приближения часа «Икс» — нервное напряжение окончательно превратило меня в сталкера… Придерживая смартфон с погашенным экраном перед собой, я наклонил его так, чтобы в черном отражении была видна Данина парта и он сам. Отрывался периодически от переписывания решения с доски да поглядывал на обсидиановое стекло, словно транслировался самый захватывающий приключенческий боевик из возможных. Веснушчатый миловидный парнишка усердно писал, в свободной руке крутил продолговатый ластик, ни о чем не тревожился, ни о чем не думал — счастливый… В какой-то момент он встал, и я с испугу уронил телефон с бока на «спину»: он заметил мою отвратительную слежку и решил прямо посреди урока высказать все, что об этом думает, чтобы я сам сжег себя вулканическим стыдом?!.. Но он всего лишь вышел из кабинета в туалет. Рюкзак, ехидно усмехаясь перекосившейся из-за складок молнией, доводил меня до нервной дрожи, точно перед уколом длиннющей иглой… Сволочь ты, а не рюкзак, ведешь себя как сумка…       Очередная трель под потолком в коридоре, беспрепятственно разносящаяся за все белые и бежевые двери. Сколько звонков мы слышим за все проведенные в школе годы? Но именно этот был для меня непередаваемо особенным, страшным и важным. Одноклассники, уже приготовившие кошельки, поспешили на выход из класса, учительница за ними — в учительскую. Ликуя от собственной гениальности, я оглядел кабинет, будто сурикат, вытянувшийся по струнке посреди бесконечной степи, — две девчонки никуда не пошли. Одна сидела передо мной, на первой парте, с щелчком открыла контейнер с принесенным из дома обедом. Вторая — в конце правого ряда уселась на парту лицом ко мне, начала кому-то названивать. Но они же собираются в какой-то момент выйти, правда?..       Нет. Не собираются. Через пять минут притворного перелистывания совершенно безынтересной тетрадки (она же моя — никаких неожиданных увлекательных поворотов) я стал задыхаться от кома в горле, давящего так же и вниз, на грудь. Звонящая закончила вызов, отняла телефон от уха — и тотчас коронованные длинными ногтями пальцы забегали по сенсорной клавиатуре как ненормальные, а смартфон затрещал призыв о помощи щелчковой азбукой Морзе. В принципе, оставшимся в классе школьницам не было до меня никакого дела, а рюкзак — вон! — на полпути от обеих. С пыльно-меловым воздухом я насосал остатки смелости в легкие, поперхнулся, как барахлящий пылесос. С предательским шуршанием сунул валентинку в карман и пошел в сторону пустующего Даниного места. Я шел отстраненно, практически смело, но ровно до того момента, как посмотрел выше уровня пола: глаза мои и переписывающейся одноклассницы встретились, ее изгибистые брови поползли наверх, и я, к счастью уже оказавшийся у среднего ряда, деревянно, неестественно резко повернулся к ней спиной, лицом в сторону доски. Черт! Я же шел как будто бы к ней — еще и в День святого Валентина! Подумает, блин, что я признаваться в любви к ней топал, расскажет подругам — и будет весь класс надо мной смеяться!..       Глотая бесконечные камни, я стоял на месте, очень неубедительно изображал восковую фигуру, случайно оставленную посреди кабинета. С первой парты левого ряда на меня обернулась доевшая салат одноклассница; на лбу выступил пот. Еще одна шпионит… Хотя кто бы говорил! Это я тут устроил сцену из «Миссия невыполнима» в попытках подкинуть «злодею» «компромат»!.. Сердитый на себя, я поджал губы. Малахитовая доска двумя меловыми окружностями с недобрыми подозрениями глядела на меня, растянув рот-полочку для мела и тряпки. Зачем-то голову задрав, чуть ли не насвистывая, как в олдовых мультфильмах, я сделал несколько шагов, театрально удивился «развязанному» шнурку и присел решать проблему. Никто на меня не смотрел, поэтому я как можно громче бил шнурками по полу, которые пришлось ради этого действительно развязать. Рюкзак терся о правый рукав. Осторожно я достал из кармана злосчастную валентинку, поднес руку, ее сжимающую, подрагивающую, к рюкзаку… и вдруг осознал, что все немногочисленные его отделения — на молнии. Подсовывать открытку некуда. А если начну открывать чужой рюкзак, сделать это бесшумно не выйдет: что девчонки подумают? Что я ворую у Дани — или что сначала шнурки завязывал, а потом, судя по звуку, вообще в ширинку полез! Ну что за проклятие…       Разочарованно и зло запихивая валентинку обратно в карман, я вылетел из класса вон! На полпути в столовую вспомнил, что забыл деньги уже в своем рюкзаке, так что пришлось вернуться, поджав хвост… Данин рюкзак насмешливо проводил меня взглядом. С горя я умял сосиску в тесте и «пиццу» — то, что пиццей было принято называть, но на деле — подушка из теста с окаменевшим сыром посередке и чайной ложкой колбасной стружки сверху. Весь этот дурацкий праздник такой: клюешь на сыр и колбасу, а в результате давишься большой пресной булкой…       Вернувшись, я увидел половину одноклассников на местах — и Даню тоже. Секунду, показавшуюся мне десятком оных, он наблюдал, как я шаркаю от двери к своей парте. Столь пристальный взгляд небезразличного человека в один миг превратил сухожилия в тугие проволоки — я запнулся о собственную ногу, смахнул с края чужого стола замазку-карандаш. Хотел извиниться! — но слова застыли в глотке, оттого, как последний мудак, я молча прошел мимо заслуженно возмущенной одноклассницы, после чего прилип к своему стулу, а лоб опустил к столешнице — то сработал магнит, притягивающий тупость!..       Оставался последний шанс — пятый урок, физкультура. Шестой тоже в расписании есть, но если мне на обеденном перерыве не удалось подкинуть валентинку, с чего вдруг на короткой перемене выйдет… Как обычно, я понесся в раздевалку сразу же, едва нас отпустили с урока четвертого: стоит ли объяснять, почему мне нельзя переодеваться вместе с Даней?.. Над рядком широких деревянных решетчатых скамеек гнездились крючки. На крайний я повесил свой рюкзак, предварительно вынув из него футболку и спортивные штаны с кроссовками. После утрамбовал в обиженный, похудевший свою школьную форму и выскользнул из раздевалки, пока туда не нагрянули одноклассники. Ожидание с телефоном в руках на стопке матов тянулось не так уж мучительно. Я не собирался возвращаться в раздевалку на перемене, план был в другом, почти гениальный! И через десять минут после начала урока я смог начать ему следовать — вырвался из круга парней и девчонок, бегущих по спортивному залу, и отпросился в туалет. Подтянутая тренерка средних лет кивком вбок дала разрешение — я пулей понесся в мужскую раздевалку! Данькин рюкзак лениво развалился в шаге от моего, словно в петле болтающегося. Я достал из последнего валентинку, уже чуть помятую от прежней злости. Сердце выбивалось в груди как безумное — и вовсе не из-за бега по кругу! Мне было страшно, до ужаса жутко, что дверь вот-вот откроется и меня уличат в «воровстве», которое я бы и не подумал совершить! А вдруг в раздевалке установлены скрытые камеры? Вдруг охранник все видит, и директриса вызовет потом родителей в школу, а я как оправдываться буду?! «Нет-нет, я всего лишь хотел валентинку мальчишку подложить!» — «Зачем?!» — ну и что тут ответишь?! В панике я рванул одну из молний Данькиного рюкзака, швырнул открытку к тетрадкам и закрыл. Рюкзак обиженно сполз, уронил петельку-голову набок, и мне пришлось положить его в приблизительно прошлое положение, словно я заметал следы в сражении умов с гениальным сыщиком!       Из раздевалки я выскочил как с места преступления, спиной прижал белую дверь с потрескавшейся, облупившейся краской. Пальцы дрожали, ноги слабели — как преступники могут убегать от полиции, когда тело под грузом вины и волнения наотрез отказывается подчиняться?!.. Все-таки пришлось зайти и в туалет: умыться ледяной водой (другой в кране не было), постоять чуток у высокой распахнутой форточки, чтобы сердце надышалось, успокоилось, поняло, наконец, что никто не собирается его вырезать из уютной груди. Было страшно… но хорошо…       Вместо того, чтобы спокойно переодеться после физкультуры, я забрал свой рюкзак и сбежал на другой этаж — облачиться в строгую черную форму в кабинке туалета. Пока натягивал брюки, уши выталкивало из черепа от мыслей: «Он уже нашел валентинку? Обрадовался ли? Сможет ли понять, когда открытка попала в рюкзак? Не обязательно же «девчонка» пробралась в мужскую раздевалку, может, валентинку подсунули еще в классе, на любом из прошедших уроков, просто Даня не был достаточно внимательным, чтоб ее заметить…»       Все прекрасно понимали: физкультуру поставили пятым уроком, чтобы с нее не сбегали домой, потому шестой урок искренне ненавидели. Все были усталые, раздраженные, но не я! Я чувствовал себя прекрасно, точно бы с сутулых плеч сняли тяжеленный груз, чтобы я смог широко развести их, вздохнуть полной грудью. Я прошел мимо Дани, стоящего у доски, пестрящей въевшимися меловыми разводами. Он разговаривал с одноклассницей, однако я не смог уловить, о чем именно; лишь когда занял привычное место, смог утолить любопытство и рассмотреть объект ну слишком глубокой симпатии. Даня стоял ко мне вполоборота, как и беседующая с ним староста, длинноволосая шатенка. Она крутила в пальцах картонное сердечко, от которых уже тошнит всех одиноких, героически прошедших через День святого Валентина. Даня признается ей в любви?.. Вот только староста не выглядела особенно заинтересованной, что вселяло в меня надежду. Ужасно это, конечно: что боль того, кто тебе дорог, может быть облегчением для тебя… При очередном повороте картонки в женских пальцах я различил знакомый узор из серебряных блесток, и сердце — острым осколком кирпича в узкой трубе — зацепилось за ребра. Он признается ей, даря мою валентинку?.. Губы сжались в тонкие полоски; я хотел опустить повлажневшие, защипавшие глаза, но не смог, лишь судорожно сглотнул неприятно пересохшим ртом. Староста протянула валентинку обратно Даньке — и внезапно махнула пальцам в мою сторону!.. Глазами-блюдцами я прикован был к Дане, с улыбчивым нахмуром посмотревшим кратко на меня. И в миг, когда он продолжил разговаривать со старостой, меня, форменного идиота, осенило! Валентинки покупались разные, с различным рисунком, и если староста запомнила, что именно эта открытка была оставлена на моей парте, мне — конец…       Данька поблагодарил старосту, прошел к своему месту, глядя в пол, остановился у парты, замерев ко мне боком, — и вдруг надорвал валентинку. Молниеносно я уткнулся в раскрытый учебник, подпер голову правой рукой, чтобы рукав великоватого пиджака скрыл лицо. Не знаю, что хуже: передаривать полученную валентинку — или разорвать ее на глазах у влюбленного в тебя идиота… Я постарался успокоиться, сделать глубокий вдох, но он получился прерывистым, словно я перед этим ревел навзрыд. Вокруг гремели шаги, булькали разговоры, взрывались девичьи смешки, а я сопротивлялся тупой сердечной боли, моля звонок ожить, отвлечь меня от кричащего сердца, из которого будто сок выжимали голыми руками, так и не достав его из костяного манежа…       С шелестом осеннего палого листа что-то просунулось под лежащий на парте учебник, и я, опешивший, с глухим стуком уронил руку. Даня быстро приблизился к пустующему учительскому столу, сунул нос в нелепый большой журнал с оценками. Я приподнял учебник: в его тени поблескивала передняя половинка моей валентинки… Я подобрал картонку в недоумении, без единой мысли в голове осмотрел белую кривую бахрому на месте, где это сердце срасталось с другим, образуя «книжечку». Данька плюхнулся на свой стул. Покачиваясь на нем, тоже раскрыл учебник. Над толстыми страницами виднелся полукруглый край ярко-розовой «закладки». Такой же розовой, как половинка возвращенной валентинки…       Я прикрыл лицо упертой в стол рукой снова, но на этот раз — из-за улыбки, не поддающейся никакому контролю! Черт, идиотский день!.. Кажется, я счастлив…