konoha times

      — Нам нужно поговорить…       Проходишь мимо меня, будто не слышишь. Я не выдерживаю. Эта ситуация и так раздражает меня уже давно. Резко хватаю тебя за руку и разворачиваю лицом к себе, заставляя посмотреть в глаза, а сам чувствую, как они наливаются кровью. Выдергиваешься из моей хватки, почти на автомате разворачиваясь всем корпусом и замахиваясь второй рукой. Специально не уворачиваюсь и лишь закрываю глаза, спустя мгновение чувствуя соленый привкус на разбитой губе. Доволен?       Открываю глаза и читаю в твоем взгляде… удивление? Хех. Думал, перехвачу удар? Ну, что же, я люблю удивлять. К тому же, по-моему, это поубавило твоей прыти.       — Что? — процеживаешь сквозь зубы, словно горький отвар, оцениваешь холодным, безразличным взглядом и отворачиваешься, но не уходишь. 1:0 в мою пользу. В этом сражении я победил? Ладно, посмотрим, как там будет обстоять дело с войной.       Тяжело вздохнув, обхожу тебя и останавливаюсь у окна, опираясь ладонями о слегка потертый, облезший от времени подоконник. Как же на улице хорошо: теплый влажный воздух, окутывающий все и приносящий какое-то тягучее и томительное наслаждение. Эх, бросить бы все и махнуть на озеро, но нет. Не сейчас. Чувствую на себе твой тяжелый взгляд: он буквально режет между лопаток холодным лезвием. Всегда знал, что ты сможешь напасть со спины, но все равно — доверял тебе? Да, пожалуй.       — Знаешь, иногда мне кажется, что я — самый терпеливый человек на этой планете. Или что терпеливее меня, ну, пожалуй, только Баа-чан, которая до сих пор не убила этого старого Извращенца за все его кутежи и похождения. Хотя и я начинаю сдавать позиции. И хочется спросить, почему, вашу мать, я должен все терпеть, со всем мириться, лишь открыто улыбаясь в ответ, будто меня ничего не беспокоит и не задевает?! Но нет, в такие моменты я говорю себе: «Спокойно, Узумаки! Ты же будущий Хокаге! А он должен быть терпеливым, уметь находить подход к каждому и принимать свой народ таким, какой он есть: как в целом, так и в отдельности каждого гражданина. Если, конечно, ты хочешь быть хорошим правителем, и чтобы тебя любили.» А я хочу? Да, черт возьми, я все ещё хочу, пусть это уже и не наивная мечта ребенка, а здравая цель взрослого шиноби. И я нацепляю эту идиотскую улыбку на лицо, в которую сам начинаю верить, и делаю вид, что все в порядке.       Но, черт возьми, как же все это начинает бесить! — в сердцах ударяю кулаком по подоконнику, на что стекла отвечают возмущенным дребезжанием.       — И вот объясни, почему ты все чаще ведешь себя как последняя сволочь, словно тебе нравится измываться надо мной, будто проверяешь, а на сколько ещё хватит моего терпения? Как опытный врач медленно проходишься пальцами по сломанной руке, проверяя, а где будет больнее всего? Где болевой порог зашкалит, и пациент потеряет сознание? Поздравляю, ты почти его нашел. Да, мне больно от того, что я пытаюсь что-то сделать, как-то удержать дружбу, которая начала рушиться ещё 5 лет назад, а ты словно смеешься в стороне над моими слабыми и тщедушными попытками. От того, что тебе просто наплевать, буду ли я терпеть твои выходки дальше или нет. Саске, тебе правда настолько все равно? — я оборачиваюсь к тому, кто когда-то давно был моим другом, и в моих уже призрачно голубых глазах явно читается мольба, крик отчаяния, словно у человека, стоящего на краю обрыва и понимающего, что его уже ничего не держит в этой жизни, но все ещё с надеждой взирающего на мир, надеясь, что что-то…хоть какая-то мелочь даст ему смысл жить дальше.       Ничего. Пустота. Лишь взгляд куда-то в сторону.       Шаг.       Полет.       И только прокушенная до крови губа и еле слышный шепот в пустоту.       — Почему все так?       — Потому что иначе уже нельзя… добе, — таким же шепотом за скрипом закрывающейся двери.