Плач о кораблях и посланниках

      В молодой и светлой от солнца Эльдалондэ пахло древесной стружкой, рыбой, солью, выброшенными на берег водорослями, ветром, цветами с холмов, пенькой и парусиной. А еще в Эльдалондэ очень правильно, почти как дома, пахло дегтем. Этот запах означал, что еще один лебедь, еще один корабль сошел с верфей и после всех положенных испытаний, раскинув паруса-крылья, полетит по морям.       Лаукаорэ счастливо улыбнулся.       В Мандосе, среди бесплотных теней и сожалений, ему не хватало вот этого запаха живого города и молодых кораблей, не хватало всей остроты чувств, когда ты стоишь на мостике, в лицо летят соленые брызги, а волосы треплют ветра Сулимо, и нет ничего, кроме тебя, послушного твоей воле корабля, моря небесного и моря земного, что двоятся и отражаются друг в друге.       Лаукаорэ больше жизни любил море.       Поэтому прослышав, что Валар подняли среди Великого Моря остров для пришедших следом, растолкал и Хильмэ, и двоюродного брата-корабела, и предложил государю Ольвэ послать опытных мореходов и строителей в помощь. Государь Ольвэ долго сомневался.       — Ты чуток и мудр сердцем, Лаукаорэ. Но не выйдет ли из твоей доброты большой беды? Мы не знаем, каковы эдайн, и не обернется ли наше учение в величайшее зло.       Лаукаорэ промолчал.       У государя Ольвэ, при всей любви подданных к нему, сложилась слава пророка, которого никто не слышит. Едва начались в доме Финвэ распри, как государь сказал, чья эта работа, и попытался примирить Нолофинвэ и его злосчастного старшего брата.       Одну такую беседу Лаукаорэ слышал собственными ушами.       И хотя дружба нолдор и тэлери в те годы была нерушима, и сияли предвечным светла Древа Валар, а сам он любил и был взаимно любим, в воздухе уже разливалось предощущение страшной грозы. Да что там, бури.       Государь Ольвэ в сердце своем прозревал ее и пытался достучаться до тех, кого уважал и любил, но… его не слышали.       Ни Феанаро, читавший оскорбление в любом возражении себе, ни его младший и блестяще умный брат.       Лаукаорэ шел на десять шагов поодаль от своего короля и слушал, как разговор идёт по третьему кругу. В голосе государя, обычно таком доброжелательном, прорезалось раздражение.       — Мальчики, как вы можете делить любовь отца? Что за глупость, вы взрослые мужи, у вас дети и уважение среди эльдар! Феанаро, неужели ты не видишь, на чью мельницу льешь воду и ради кого таскаешь самоцветы из лавы? А ты, Нолофинвэ! Ты ведь мудрый и просвещенный, и умеешь управлять своим сердцем!       — Стало быть я не умею?! — крайне задето спросил мастер Феанаро. — Ну, спасибо! Дядя, вы намекаете, что я глупый мальчишка и сосунок?       Лаукаорэ, который в тот день намиловался со своей Альмарэ до разожравшихся чаек, отмахнулся. Мастеру и учителю его невесты вечно огненный хлыст по спине попадал. Сам же оскорбится — сам же придет извиняться. Первый раз, что ли?       Этими же мыслями, судя по всему, руководствовался и государь.       — Я никогда не намекаю, я говорю прямо. Мне горько видеть печаль в глазах друга и почти брата, которого я люблю всем сердцем. И мне досадно видеть, что самые уважаемые из эльдар грызутся, как собаки за кость, в то время, как никакой кости нет! Мальчики, спросите себя: кому выгодно, чтобы вы проклинали и ненавидели друг друга? Попомните мое слово, ваша вражда принесет множество горя и вам, и вашим близким, а из вашего соперничества не выйдет ничего хорошего! Сейчас же помиритесь! В чем, в чем скажи мне, Феанаро, провинился брат твой?       Лицо наставника Альмарэ аж перекосило:       — Дядя, я уважаю ваши заслуги, но ни слова больше. Что до моего уважаемого полубрата… полагаю, дело в самом обстоятельстве его существования. В том, что он вор, а его мать воровка. Настоящий нолдо не терпит воровства.       Пристыженно молчавший Нолофинвэ вспыхнул тут же. Гневно и горько прозвучали его ответные слова:       — Настоящий нолдо не потерпит оскорблений и клеветы! Ни от брата, ни от вала, ни от самого Эру. Старший брат полагает, что ему все можно. Что его талант — достаточное основание для снисходительности и терпения. Брат мой, уже дети знают, что мир не пляшет вокруг них. Или брат, подобно узнику Мандоса, не может принять, у других есть свободная воля? Тогда неудивительно, что ты не выносишь вала Мелькора, ведь в глубине вы так похожи! Скажи, будь твоя воля и власть, ты поступил бы со мной, моим братом и сестрами также, как он с первыми пробудившимися квэнди?       — Замолчи!       Феанаро сжал кулаки. Еще чуть-чуть — и не миновать бы безобразной драки с посадкой в холодную. Лаукаорэ мысленно клял все на свете. Ему, в ту пору капитану королевской стражи, вовсе не улыбалось сажать под замок наставника Альмарэ и того, кого он почитал мудрейшим из нолдор, а после — говорить с их женами и детьми, стоять и мучительно краснеть.       По счастью, государь Ольвэ их растащил.       — Замолчите! Вы оба ужасны! Вы меня не слышите, вы себя не слышите! — государь со всей силы ударил кулаком по перилам, но тут же успокоился. — Вот что, так дело не пойдет. Научитесь-ка прежде видеть друг в друге братьев, а не чудовищ из-за моря!       Государя Ольвэ никто не послушал. Ни тогда, ни в день смерти Финвэ, ни в Альквалондэ. Ни подданные, ни бывшие друзья.       Лаукаорэ хорошо помнил речь государя перед тем, как все полетело в бездну.       — Знаешь, что я скажу тебе: Моринготто тебя использует! Твоими руками он принесет неисчислимые бедствия твоим подданным, детям и ученикам! Ты уже летишь и ничего не видишь!       — Я не просил читать мне поучения! Ничего, что я отца потерял?! Или смерть друга для тебя пустой звук?!       Феанаро был сильнейшим и достойнейшим из эльдар, но Лаукаорэ видел не взрослого мужа, не великого мастера и воина, а мальчишку. Очень злого и одержимого мальчишку, который будто запечатал уши воском. Государь пытался его вразумить, а Лаукаорэ… Лаукаорэ тихо велел своим подчиненным глядеть в оба и держать строй, что бы ни случилось.       И они послушались, потому что трем вещам учит море: терпению, стойкости и доверию. Государь же продолжал говорить с балкона.       — Не об отце ты думаешь! Отец твой выйдет из Мандоса рано или поздно! Ты думаешь только о своих камнях, Феанаро! Ты ими одержим. Вот что я скажу: я помогу сыну друга, которого люблю, как племянника. Ты вырос на наши с Ингвэ руках. Но я не стану помогать безумцу. Это мое последнее слово.       От этого Феанаро взъярился еще больше и почти кричал, перекрикивая волны и ветер:       — Безумцу! Вот так-то тэлери помнят все добро, что нолдор сделали тебе, Ольвэ и твоему городу?! Разве не дарили мы вам самоцветы? Разве не помогали прокладывать мостовые и рыть колодцы? Разве не помогали искать корабли, попавшие в шторм? Вот какова твоя благодарность? Много красивых слов и обещаний, а на выходе погремушка и змеиный выползок? Но да, нолдор ведь посмели сами выбирать свою судьбу, а не ждать милостей у валар! Ты испугался их гнева? Тогда ты трус! И отец мой звал другом и братом труса! Воображаю, как он горюет в Мандосе, видя мои страдания!       На месте государя Лаукаорэ бы уже вызвал Феанаро на поединок чести, однако Ольвэ уже третий час проявлял чудеса терпения. Он говорил, что корабли не переживут плавание, что отходят от берегов лишь на двадцать лиг. Говорил о том, что Врага могут одолеть лишь другие валар и глупо лишать себя союзников, что нельзя идти вперед лишь на силе праведной ярости и горя. Феанаро этих слов не слышал. Его брат… Здесь все было сложнее. Нолофинвэ, Лаукаорэ ясно видел, колебался.       Но никакая сила не заставила бы его пойти против воли своего короля и брата, даром, что от каждого слова Феанаро сына Индис корежило. Как и его детей. И доброжелательного Финдекано, и пламенного Турукано, и даже смешливую Арэльдэ, которая о чем-то перешептывалась с Альмарэ.       Дети Феанаро напоминали стену. Или скорее возвышение для трона, готовые быть с отцом везде и всюду, в славе и в забвении.       …Потом, в Мандосе, Лаукаорэ поразился тому, что все они казались ему неотличимыми друг от друга. Их как будто отлили из одной заготовки.       Спор мог продолжаться еще долго, но закончилось даже беспредельное терпение их государя. Ольвэ разом сделался похож на волну-убийцу.       — Никогда не смей называть меня трусом. Я вел свой народ в великом походе и видел то, от чего бы ты забился в детстве под кровать и заревел бы на весь Аман! Я не ссорился с валар. Твои слова переходят все границы. Нолдор желают получить возмещение за свою помощь: они ее получают. Народ мой, несите все драгоценности, все, что нам дарили мудрые и искусные! Ибо если ты говоришь, как заимодавец, сын друга моего, будь готов, что тебе ответят также. Никто из тэлери не останется должен ни тебе, ни твоему дому. И начну-как я со своей короны.       Под ноги Феанаро упал серебряный обруч с камнями.       — Забирай и убирайся. Можешь хоть всю сокровищницу взять.       На Феанаро стало страшно смотреть. Обида и ярость захлестнули его с головой. Не великий мастер стоял перед королем, а будто плоть от плоти Моргота с красными от бешенства глазами.       — Вот так и проверяется прочность дружеских уз! Что же, что же, Ольвэ Альквалондский, сегодня я увидел твое истинное лицо. Ты думаешь, я прощу такое оскорбление? Зря. Не дашь мне корабли по доброй воле — я возьму их силой. Мои дети, мои ученики, мои верные, мой брат! Те, кто любят меня, — Феанаро выхватил меч из ножен, — за мной!       И всадил меч прямо в легкое государю.       На белоснежные плиты дворца хлынул поток крови.       — Я здесь — и я не отступлю! Вы до сих пор не поняли это! Зря!       Лаукаорэ не думал, умом он успел понять, что государь еще жив и бросился ему на помощь.       Часть его души кричала от ужаса, другая — считала в уме и отдавала приказы.       — Корабли! — Он не узнавал собственного голоса. — Защищайте корабли!       Но у него самого был лишь морской кинжал, что уж говорить о его подчиненных и других мореходах!       Нолдор словно обезумели. Вчерашние друзья и родичи, с которыми они пели морские песни по тавернам, с которыми танцевали на день звезд, которых они любили, как себя, обернулись толпой убийц. Лаукаорэ казалось, что он видит страшный сон, насланный кем-то из приспешников Врага.       Но когда Хильмэ, его лучший друг, пал, сраженный таким добрым, таким мягким Финдекано, когда Виргиль сложился от удара копья и не смог собрать собственных кишок, вот тогда Лаукаоэре уверился: это правда, и их в самом деле убивают. Убивают за корабли, за их белокрылых лебедей!       Сам он старался не лить крови и лишь вырубать противников, но нолдор, в отличие от них, отлично владели стрелами и мечами и ничуть не стеснялись своего мастерства. Подчиненные Лаукаорэ, мореходы с других кораблей падали, все утыканные дротиками и стрелами, в волны их бухты. Вода становилась красной, а нолдор… попробовав крови эльдар, они уже не могли остановиться.       С трудом Лаукаорэ пробился к трапу своего корабля.       Когда он увидел Альмарэ, всю измазанную в крови, то не почувствовал ни горя, ни ненависти. Лишь желание драться за свой корабль и за своих товарищей.       — Melde, — Альмарэ опустила меч и смотрела на него дикими глазами, — уступи мне. Ты почти безоружен, а я сильнее. Отдай корабль. Ну же!       Альмарэ все еще любила его, но Лаукаорэ… о! каким оскорбленным он почувствовал себя в тот страшный час!       — Уступить?! Чем я лучше других тэлери, которых ты сегодня убила, скажи на милость?       — Уступи. Умоляю!       Рядом с ним рухнул, хватаясь за перебитое горло, Рэльдо — их рулевой. Дерево палубы пило его кровь, как воду. У Лаукаорэ что-то оборвалось внутри.       Он понял, что сейчас умрет, и умрет очень глупо, и что тело его сожрут морские рыбы, а глаза выклюют чайки. Но никакая сила не могла заставить его отказаться от своих слов и бросить свой корабль.       Ведь корабль для тэлери ¬¬ — все равно что любимая женщина.       А для некоторых корабль — все равно что дитя.       Как же можно отдать того, кого любишь, на верную смерть?       А нолдо убьют. Потому что тот, кто не слышит разумных речей и увещеваний — не возвращается назад, а сжигает за собой все мосты.       — Уступи! Не превращай меня в убийцу! Так-то ты меня любишь?!       Лаукаорэ ничего ей не ответил, а встал в глухую оборону.       Следующий удар должен был прийтись в плечо, но угодил в руку. Каким-то чудом Лаукаорэ в последний миг отвел удар и оскалился отчаянно и зло.       — Хочешь корабль? Приди и возьми.       Это было и глупо, и легкомысленно, но его распирало от чистейшей ярости. Альмарэ взлетела по трапу:       — Так возьму!       Мэч в ее руках летал и жалил, как оса. И все же она его щадила, всякий раз не доводя удара до конца, не переходя последнюю черту. Альмарэ не хотела его убивать, и вот это-то и злило Лаукаорэ больше всего.       — Разве это удар? — смеялся он невесте в лицо. — Это паучий укус! Чем ты лучше Моргота, Альмарэ? Ты воруешь чужое и убиваешь хо…       Получить подаренным им же на помолвку кинжалом в глотку было не столько больно, сколько до одури обидно. Альмарэ что было силы толкнула его, и Лаукаорэ вылетел за борт.       …Он истек кровью быстрее, чем захлебнулся, а потом с чувством ослепляющей, невероятной боли смотрел, как тела погибших скидывают с кораблей, и как радостно впиваются в еще теплую плоть акулы, что приплыли на запах свежей крови и потрохов, как две молодки дерутся за его тело и рвут друг друга зубами.       И когда боль стала невыносимой, прозвучал голос:       «Лаукаорэ, приди в мою обитель».       И он пошел, оставив и прежнюю жизнь, и как он смел верить, любовь.       Альквалондэ, город его юности, город его счастья, их лебединая гавань, утонула в крови и предательстве, а белые камни причала и дворцовой набережной сделались красными.       В Мандосе хотя бы не было железистого запаха и цвета, а был холодный, как ключевая вода, покой. Лаукаорэ пытался говорить со своими, но все они не могли понять, как же так их родичи и дорогие друзья в один миг обратились в жестоких убийц?       Однажды, очень скоро по меркам Мандоса, к ним пришла женщина с длинными серебряными волосами до пят и необычайными темными глазами.       То была Мириэль Териндэ. Првая жена Финвэ, королева нолдор и мать Феанора.       — Мне жаль, — сказала она голосом печальным и мелодичным, — что сын мой опустился до воровства и надругался над вашей любовью и вашей дружбой. В этом есть немалая доля моей вины, ведь я оставила его и отказалась от жизни. Я не стану молить о прощении, потому что такое не прощается. Но если вы надумаете спросить с моего сына — спрашивайте и с меня. Кровь на его руках — кровь и на моих.       В залах Мандоса точно поднялась буря, да что там, ураган!       Каждый из убитых говорил и желал высказать свою боль и отчаяние, и право слово, Оссэ шумел меньше. Все они говорили о разлуке с женами, родителями и детьми, о том, что взрослый и разумный должен уметь принимать отказ, а не вопить, как восьмилетка, отец которого отказался принести домой морского ската. Говорили о том, что это священная обязанность матери — научить свое дитя чувствовать и жить со всеми, и что Мириэль струсила, сбежав от своего долга. Королева нолдор стояла с гордо поднятой головой, но Лауокарэ сделалось стыдно за своих подчиненных и родичей.       Мириэль не просила ни помощи, ни снисхождения, а все больше, Лаукаорэ это ясно видел, ожесточалась внутри. Чужая ненависть ранила ее.       — Где ваша совесть! — закричал он на весь Мандос.       Голос его, усиленный эхом залов, долго и яростно отражался от стен.       — Помолчи, друг, тебя тоже убили, а государь чудом выжил!       — Я знаю! Но руку на государя подняла не мать Феанаро, а её сын! И резню начала не вышивальная игла, а выкованный в кузнице меч! Почему мы спрашиваем за преступления Феанаро с той, что три долгих века бродила по этим чертогам? Почему мы не ругаем государя Финвэ, хотя он отец Феанаро, и его вина много больше, ведь это он не смог подобающе воспитать сына! Да если бы у Мириэль Териндэ хватило бы сил, думаете что, она оставила бы свое дитя?! Нас всех обидели, предали и убили, но какого же морского змея мы должны быть хуже убийц! А может, нам всем набраться смелости, выйти из Мандоса и спросить не с родителей, что ныне мертвы, а с самого Феанаро?! Разве он неразумное дитя, чтобы Финвэ и Мириэль отвечали за его дела? Разве это они делали такой выбор?! Нет?! Так почему мы ведем себя, как последние трусы, у которых всегда виноват бессильный? Мы бахвалились тем, что лучше сумасбродов нолдор, и понимаем, что делаем, но знаете, сейчас мы в сто крат хуже них! А тот, кто хоть слово еще скажет этой женщине — будет иметь дело со мной!       Так говорил Лаукаорэ. Родичи и подчиненные его устыдились и просили у матери Феанаро прощения. Она обессиленно опустилась на каменные плиты.       — Если бы я знала, к чему приведёт мое упорство, то я бы, конечно, пересилила себя. Я и помыслить не могла, что этот упрямец сотворит из любви ко мне и обиды. Но если бы вы, достойнейшие из достойных, — нолдорская королева прикрыла глаза, — знали бы о том, как невыносимо жить, когда любимое и желанное дитя по капле выпивает из тебя жизнь, а в тебе нет ни любви, ни тепла, ни радости… вы бы меня поняли. Сама жизнь сделалась мне невыносимой.       — Но разве Финвэ не любил, не ждал тебя?       — Иногда любви недостаточно! Я никому не пожелаю этого испытать. Любовь требует взаимности и отдачи, а что мог дать моему мужу, сыну и миру ненасытный водокрут?! Я ушла, потому что думала, что так будет лучше. Но… слезами и сожалениями не исправишь того, что уже сотворено. Спасибо, что выслушали.       Вскоре в свите валиэ Вайрэ появилась новая ткачиха, а Лаукаорэ удостоили чести видеть гобелены судьбы.       Когда он увидел, как на том берегу горели их белые птицы, их лебединые корабли, Лаукаорэ чуть не умер во второй раз, но вот беда, тело его сожрали акулы. Когда же Мириэль Териндэ, которую теперь надлежало звать Фириэль, подвела его в гобелену, на котором нагой рыжий нолдо висел на дыбе, на колесе, а после на скале под палящими лучами нового светила, Лаукаорэ заплакал.       — Ты жалеешь его? — первая королева нолдор не сдержала потрясенного вздоха.       — Я не знаю, госпожа. Знаю лишь то, что никому не пожелаю таких мук. Меня, в отличие от вашего внука, убивали быстро.       Он так и сказал Намо, когда тот вновь позвал его. Владыка Судеб слушал его путаную речь, Лаукаорэ вечно сбивался и говорил неточно и невпопад, оттого слова Намо так и проняли его:       — Прощение, Лаукаорэ, самая трудная ведь на свете. Это не подачка, а дар от всего сердца. Труднее нее только любовь и раскаяние. Если бы Альмарэ… или кто-то из тех, кто убил твоих друзей и близких оказался в полной твоей власти, то что бы ты и сделал?       — Я бы сказал: иди с миром, но в пасть к небесному скату. Или катись на крабьи луга. Я бы отправил ловить ее рыбу дырявой сетью. Или вычерпывать великое море дырявым ситом. Намо Судия, я отвечаю лишь за себя и за свою душу. Я не отвечаю за слова Альмарэ, за действия Альмарэ, ведь мужчина и женщина — две разных фэа и два разных роа. Я не хочу ее оправдывать, я не стану ее оправдывать, но я помню, что она не хотела убивать меня. Но разве другие тэлери не были достойны жизни?       — Вот видишь, ты говоришь, что не отвечаешь за Альмарэ, но сам же себе противоречишь. А я не могу найти ответа на твои вопросы и прожить за тебя твое горе. Не ищи ей оправданий, не пытайся отыскать свет во тьме, но делай то, что делаешь сейчас. Тогда ты обретешь надежду, мудрость и свободу.       Так проходили века. Лаукаорэ вышел из Мандоса, когда Рок пришел за нолдор.       Он думал, что отпустил всю свою боль, что оплакал бывшее и небывшее с валиэ Ниенной и теперь сможет хотя бы дышать. Он взялся строить небывалый корабль, способный вести вперед тяжеловооруженное войско через Великое Море.       Вернее, он вместе с остальными, кто уже вышел, рисовал и чертил, и с какой же радостью он смотрел на их лебединые корабли, что вновь жили в гаванях и только сходили с верфей. Он видел вышедших из Мандоса нолдор, гордецов, совершивших невозможное, тех, кого не сломили ни плен, ни пытки Моргота, видел их неподдельное раскаяние, и как-то раз, когда в одной лиге от Альквалондэ случайно поймал двух верных Финдекано, смотрящих на восток и их корабли с неизбывной тоской, сказал:       — Вы нас убили, а потом сложились сами. Стоило оно того?       Верные Финдекано, мужчина и женщина, переглянулись. Женщина заговорила за двоих.       — Не было дня, чтобы я не вспоминала, как оставила детей подруги сиротами, а ее — вдовой. Не было дня, чтобы я не видела во снах красные волны Альквалондэ и кровь на руках своих. Жалею ли я о том, что совершила? Я жалею, что схватилась за оружие и впуталась в убийство родичей и воровство. Жалею о своем предательстве. Но, Лаукаорэ-мореход, о чем я точно не жалею, так о том, что была со своим господином до самой Нирнаэт. Не жалею, что вышла за синда из Невраста, вопреки ненависти и вражде. Не жалею, что и он, и я, и дети мои отдали свою жизнь, сражаясь с Врагом. Об этом я не жалею и не пожалею никогда. Рассказать тебе, как мы шли по льдам? Вашу правду мы знаем, послушайте же и вы нашу. Феанаро предал и бросил нас посреди тьмы и льдов.       Легко и малодушно было сказать, что никто не заставлял идти нолдор по льдам, морозить руки и ноги, падать в многочисленные полыньи и умирать от холода и зубов медведей-убийц. Они сами выбрали свою дорогу, так с чего им должны сочувствовать?       Но Лаукаорэ с детства отличался привычкой писать поперек листа. Он сел на камень и выслушал рассказ нолдэ по имени Нэльвен о том, как брат предал брата, а Нолофинвэ и детьми и племянниками пошли сквозь вечную ночь и льды спросить Феанаро, какого рауга он сотворил. И много, много славных дел совершили они в этом походе, и из толпы раздразненных речами Моргора и Феанаро стали вдруг одним народом, и на истерзанную зимой, холодом и войной землю вместе с ними тогда пришла весна.       После в Альквалондэ, как он узнал, приезжал Арафинвэ с супругой. Второй брат Феанаро взял на себя заботу о семьях погибших и не отвел глаз, когда в лицо ему полетели чужие гнев и горе. Арафинвэ вообще вел себя, как самый смелый из детей Эру. И лишь один Эру знал, что ему стоило вернуться.       Тогда Лаукаорэ и поверил, что у этой истории может быть счастливый конец хоть для кого-то, ведь не уходит же добро в землю? Он наделся и верил, и думал, что понял те слова Намо.       Это продолжалось долго. Пока не прилетели орлы Манвэ и не рассказали о разорении Дориата. О том, как Альмарэ, вечная старшая сестра, вытиравшая младшим сестрам и брату разбитые носы, увела сыновей короля Диора в лес, где они не то замерзли насмерть, не то их сожрали отродья Унголианты.       Тогда-то Лаукаорэ понял две вещи.       Даже после Мандоса он все еще эту бешеную любил.       Вещь вторая заключалась в том, что на том берегу, как и в этой жизни, своих детей у него не будет. Потому что есть вещи, что лежат за пределами прощения и любви. А падать ниже всегда есть куда.       В тот раз он чуть не лишился от горя ума, а нашел — Лаукаорэ почесал ярко-алую спинку — на Зачарованных Островах попугая, которого назвал понятно в чью честь.       — Зеррррна! Зеррррна!       — Прожорливое брюхо, тебя только кормили!       — Зерррна! И пиввва! Аддданского! Я уже пилллл наше!       Из угла таверны послышался веселый смех.       — Кано, — к нему подошел светловолосый юноша, — угостите птичку! У нас хорошее пиво.       Лаукаорэ сделал страшное лицо:       — Пиво может, и хорошее, но только эта нечисть….       — Папррррашу! Пиввва — попппугаям! Ущеммммляют!       — Примется буянить, заблюет палубу, станет орать неприличные песенки про владыку Манвэ и его жену и подбивать всех на бунт, потому что чем мы хуже нолдор? Верно, Феанаро?       Попугай нахохлился и спрятал голову под крылом:       — Ззззлые вы! Уйдддду от вас!!! Никто не ллллюбит Феанаррро!       — Договоришься — сделаю из тебя жаркое.       Один глоток неугомонной птице Лаукаорэ все же позволил. Пиво, к слову, оказалось неплохим. Не таким, как дома, но эдайн быстро учились, все схватывая на лету.       Первый раз Лаукаорэ приехал в этот город из любопытства.       В Войну Гнева он, как и поклялся, не сошел с трапа корабля. Другие тэлери тоже остались на своих судах. Ох и пришлось же им поманеврировать, когда земли Белерианда сначала задрожали от тысяч ударов, раскалываясь на куски, а потом и вовсе стали уходить под воду. Вот у вас была береговая линия и ориентир, а через сутки уже нет, а море злится так, что только успевай поворачиваться!       — Столько хорошего леса, — плевался тогда в досаде Хильмэ, у которого после бури вылезла шишка размером с рог, — уйдет под воду и пропадет, почем зря! Какой краб Моргота вообще укусил?       — Ты меня спрашиваешь? — Лаукаорэ смотрел на выломанную мачту и понимал, что в этот раз дерева может и не хватить, а значит, придется сойти на сыплющийся берег и молиться, чтобы земля не ушла из-под ног. — Подай сигнал на другие корабли! Может, у них что осталось.       — Дружище, только не говори, что мы обратно поплывем на честном слове и дырявых парусах? Меня жена на смех поднимет!       — Надо будет — поплывем! Пошли разведчиков и картографов, пусть опишут новую береговую линию.       — Береговую чего? Командир, ты спятил! Нет у нас больше береговой линии, а скоро, при такой жизни, и нас не будет! Я тебя прошу, отойдем хоть на пару лиг подальше, иначе первая же большая волна — и нас разнесет в щепки!       — Дело говоришь. Надо послать птицу Арафинвэ, чтобы предупредить.       — Прости, но Арафинвэ не до того! Его войско увязло в войне по уши.       — И то верно. Матрос, послать сигнал всему флоту: команда перестроение!       — Есть сигнал всему флоту! Держать строй!       В общем, кто-то на Войне Гнева совершал подвиги, кто-то сидел на берегу, потому что не хотел портить все еще больше, а доблестный тэлерийский флот то и дело изображал весенние танцы, потому что отсутствие сколько-нибудь определенной стоянки для любого уважающего себя морехода — зло. Лаукаорэ, например, до сих пор в кошмарах являлся слегка извиняющийся голос Хильмэ: «Командир, они опять уронили нам береговую линию, ну что же ты будешь делать?!»       Хорошо, что Война Гнева кончилась, Моргот болтался за Вратами Ночи, а береговая линия теперь лежала там, где надо. Он сам сидел в таверне новорожденного города, пил пиво и угощал свою неугомонную птицу, которая вымогала угощение у всех.       — Поднимаю эту чашу, — Лаукаорэ стукнулся ею с высоким аданом-бородачом, — за то, чтобы жизнь менялась лишь к лучшему, а Эленна никогда не ушла под воду!       — Хорошая здравница, — сказали аданы и подняли свои чаши, — чтобы и Аман всегда был светел. О, а вот и Сириль. Поздно она сегодня.       На возвышение поднялась золотоволосая и высокая девушка-аданет с лютней. Держалась она легко и непринужденно, будто не в первый раз выступала перед собравшимися.       — Я желаю, — заговорила она чистым и приятным голосом, — морякам Эленны и Альквалондэ счастья и процветания! И поздравляю с днем кораблестроителей и мореходов.       Ничего себе! Это они удачно зашли. Надо бы у аданов стащить такой хороший праздник, а то у нолдор день кузнеца есть, у ваниар — день земледельца и того есть, и только у тэлери вместо законного повода порадоваться благословению Ульмо и своему мастерству — память о резне.       Девушка по имени Сириль настраивала лютню. Она, как и все эдайн, как и этот деревянный, пахнущий солью и дегтем город, Лаукаорэ нравилась. Он приезжал сюда, желая помочь неопытным, только увидевшим море людям, а нашел учеников и друзей, совсем не похожих на эльдар по своей сути.       — Что вам спеть, уважаемые?       — А свой что-нибудь веселое, Сириль, чтобы душа развернулась!       — А потом чтобы обратно свернулась, и все рыдали. Даже попугай!       — Не дожжжждетесь!       Наконец, аданет настроила лютню, опустила глаза и сказала:       — А сейчас будет песня о вреде жадности, или подлинная история того, почему король Тингол послал Берена за сильмариллом. Все знают, что в сокровищнице Дориата было много драгоценностей и оружия работы Феанора… Так вот, Элу Тингол очень страдал. Так страдал, что не мог ни есть, ни пить!..       Песенка оказалась очень веселой. Лаукаорэ не так хорошо понимал, над чем смеются аданы, хотя отдал должное мастерству исполнительницы. Для человека Сириль очень хорошо владела и инструментом, и голосом, прекрасно умела передавать манеру разговора и страдающего без сильмарилла Тингола, и мягкие упреки его жены, и решительность Берена, понимающего, в какое осиное гнездо влез, и волю к счастью Лютиэн, что оказалась сильнее и судьбы, и тьмы, и смерти.       Единственное, чего Лаукаорэ не мог уяснить, почему его новые друзья и ученики так хохочут над чужой одержимостью. Ей-право, эльда, который вожделеет даже самый совершенный камень, будто законную жену, надо лечить от искажения. Да и разве не погубили Элу Тингола его жадность и гордыня?       Сириль долго хлопали. Она поклонилась, перенастроила лютню и сказала:       — Эту песню пела еще моя прабабушка. Она, как вы знаете, была из народа Хадора и сложила множество сказаний и историй о славе людей и эльдар. Эта песня — самая печальная из того, что она сочинила. Семь кораблей послал король Тургон к берегам светлого Амана, однако обратно вернулся лишь один эльда по имени Воронвэ. Эта песня называется «Они не вернулись».       С большим удивлением Лаукаорэ узнал в мелодии часть рисунка «Нолдолантэ», от которой у него на погоду болели руки. Еще больше он изумился, поняв, что в песне речь идет от лица Ульмо. С болью смотрел Владыка Вод на семь кораблей, что построили по просьбе Тургона фалатрим, и в сердце своем оплакивал каждого, кто был на борту: и нолдор, и подданных Кирдана Корабела. Это никак не помешало ему поднять шторм и одного за другим утопить всех белокрылых птиц, чудо из чудес, созданное мастерством фалатрим, ибо даже могучий вала не смеет противиться року, и не родился еще Эарендиль-мореход.       Эта песня вышла куда слабее предыдущей и, вдобавок, будто состояла из надерганных отовсюду строк. Если бы не искреннее сочувствие всем: и Ульмо, что никуда не мог уйти от закона, и посланцам Тургона, и фалатрим, погибшим ни за что, то слушать эту песню было бы решительно невозможно.       Лаукаорэ дождался, пока Сириль закончит петь, и пока ей вдоволь отсыпят серебра и меди, а затем громко, на всю таверну, спросил:       — Дитя, в уме ли ты?       Сириль встрепенулась, как птица.       — Буйных в нашем роду отродясь не было, мы же не вастаки. Почему ты, Лаукаорэ-мореход, спросил меня об этом?       — Да с того, — Лаукаорэ сам не заметил, как распалился, — что это неправда!       — Как неправда? — Сириль тоже разгорячилась. — Ведь корабли не вернулись!       — Кто тебе сказал, что они утонили? Всё было совсем не так!       — А как? — спросила Сириль уже спокойнее. — Неужели наши предания лгут и наши мудрые ошиблись?       — Ваши мудрые просто никогда не имели дел с Ульмо! Разве стал бы он топить невиновных! Как же плохо ты думаешь о Владыке Вод, дитя!       — Я не дитя, — теперь певица на него злилась открыто, а Лаукаорэ не мог понять с чего, — мне почти тридцать пять!       Она сама не понимала, как напыщенно и в то же время уязвленно звучат ее слова, как у девчонки, работу которой разбранили мамины подруги. Лаукаорэ тут же ее простил.       — У нас совершеннолетие лишь в пятьдесят. Прости, если тебя обидел.       — Прощаю. Но, Лаукаорэ-мореход, расскажи нам, что произошло на самом деле. Я не желаю петь вранье!       — Ну ты даешь, Сириль, сама же нам доказывала, что искусство всегда врет!       Это заговорили строители с верфи, очень хорошие и толковые мастера. Сириль не растерялась.       — Врет, потому что ни один поэт не хочет получить веслом по голове от жениха своей возлюбленной. Вот, Вельдир, если бы я сказала, что люблю твою жену и жить без нее не могу, ты что бы мне ответил?       — Так люби, кто тебе запрещает? Пакостей только не делай, не пой под окнами и не стой с кислой миной. А, еще рыбу не пугай и сети не путай. Хотя петь можешь, голос у тебя хороший. На всю Эленну слышно.       — Вельдир, ты переносный смысл понимаешь?       — Нет, поэтому говори, пожалуйста, прямо.       — Так я и говорю прямее некуда, — казалось, Сириль вот-вот поколотит корабела лютней, — мы меняем имена и события, но наши чувства — истинны и это наша правда.       Лаукаорэ подобного не понимал. Ни нолдор, ни тэлери, ни тем более ваниар никогда не лгали в стихах. Зачем, если все друг друга знают и всем понятно, что страдающая от невзаимности золотоволосая дева — это Индис Прекрасная?       Дождавшись, пока аданы успокоятся и замолчат, Лаукаорэ взглядом попросил у Сириль лютню. Ему вдруг пришла в голову мысль поребячиться и пошутить.       — Знаете ли вы, — он на пробу тронул струны и вдоволь пободался с Феанаро, —откуда у меня вот этот баламут?       — С Зачарованных Островов, — ответила Сириль.       Она жадно смотрела на Лаукаорэ и только что не собралась записывать каждое слово, живо напомнив Итильдэ — его младшую племянницу, вечно вымогавшую рассказы о морях и земле Белерианда.       — А как эти острова образовались? Хотите — верьте, хотите — не верьте, а дело было так…       Прыгать с собственного корабля в холодную воду Лаукаорэ не посоветовал бы никому.       В здравом уме и в твердой памяти он бы остался стоять на мостике, но отчаяние и злость, что душили его, требовали выхода. Лаукаорэ уплывал от Альквалондэ, не слыша криков с берега.       Он плыл все быстрее и быстрее, лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать всего того, что жило в нем и рвалось наружу.       Альмарэ вновь влезла в резню и заведомо неправедное дело, но что еще хуже — стала детоубийцей.       Собственную смерть Лаукаорэ принял и прожил. Он попал в чертоги Мандоса взрослым, он дрался до последнего, он защищал свой корабль, но дети? В чем провинились дети?       Разве могла Альмарэ по доброй воле завести двоих мальчишек в кишащий чудовищами лес, а после безжалостно бросить? Зачем она это сделала? Ради сильмарилла? Надеялась, что сможет обменять жизни принцев на Камень нолдор? О чем она вообще думала? Лаукаорэ потерял счет времени. Он плыл все дальше и вскоре отплыл от берега настолько далеко, что уже не различал Башни Лебедя.       А еще он понял, что порядком выбился из сил. По счастью, погода стояла ясная, можно было расслабиться и отдохнуть на воде с половину свечи. Он выровнял дыхание, лег на спину и лишь на несколько мгновений закрыл глаза.       Через три удара сердца он проснулся.       Вокруг висел туман столь густой, что звезды казались в нем тусклыми огоньками.       «И куда меня занесло?» — только и успел подумать Лаукаорэ.       Спустя три удара сердца он узнал ответ на свой вопрос. Из тумана вдруг вынырнул корабль со звездно-синим знаменем!       — Эй там на палубе! Эльда за бортом! Спустить лодку!       Это кричал на чистейшем квэнья матрос на мачте.       Пораженный до невозможности, Лаукаорэ поплыл к кораблю.       — Я здесь!       Его подняли на борт, закутали в одеяло и угостили горячим вином.       — Здравствуй, Лаукаорэ-мореход, — прозвучал знакомый и такой чужой голос, — рад видеть тебя живым.       Лаукаорэ поднял голову и чуть не схватился за морской кинжал. Перед ним стоял Аратир — помощник Турукано, младшего сына Ноловинвэ. Один из тех, кто резал его друзьям и подчиненным глотки в Альквалондэ.       — Здравствуй, Аратир, — он очень старался говорить вежливо, но руки так и чесались от желания задушить вот этого высокого и черноволосого на месте, — не скажу, что рад тебе.       — Справедливо. Я сам себе не рад. Мы-то понятно, мы застряли на Зачарованных Островах за дело, но что такого сотворил ты, что тебя выгнали из Лебединой Гавани?       — Я? Я всего лишь спрыгнул со своего корабля, не в силах терпеть вашу нолдорскую глупость! Не суди других по себе, Аратир, сын Арамира!       Столетия назад они непременно бы сцепились, но то ли Лаукаорэ стал спокойнее, то ли Аратир умнее. Нолдо первый протянул ему руку.       — Больше тридцати лет назад отплыли мы от того берега. Расскажи же, что сотворили мои сородичи. Даю слово, что смогу выдержать твой рассказ. Неужели они сговорились с Морготом?       — Кто из эльдар опустится до такого?! Сыны Феанора пришли в Дориат и не оставили от него камня на камне. Они убили короля, убили королеву и бросили в зимнем лесу их маленьких сыновей! Это то, что принесли нам орлы Манвэ.       Высокомерное лицо Аратира стало черным от стыда и горя.       — Я бы сказал, что мне жаль, и что король мой давно зарекся иметь дело с сынами Феанора, но это никого не утешит. Мы пожинаем те плоды, что посеяли сами, и сидим здесь, на этих островах, тридцать шесть зим. Отужинаешь ли ты с нами?       Лаукаорэ согласился. Несмотря на боль, он хотел знать, что творится на том берегу, и не от орлов, не от вышедших их Мандоса, а от живых.       Ему принесли чистую одежду и сказали, что через полторы свечи, самое большее, они пристанут к Черепашьему Острову.       — Какому-какому острову?       — Черепашьему, — повторил первый помощник, как видно, из фалатрим. — Кано Аратир расскажет.       Вскоре туман рассеялся, и Лаукаорэ увидел остров, которого и вообразить себе не мог. По очертаниям он и впрямь походил на огромную черепаху.       Говорят, если трех нолдо вдруг забросить в непроходимый лес, то через год на этом месте будет стоять каменный город несравненной красоты и кипеть торговля. В справедливости этих слов Лаукаорэ убедился лично.       Город на черепашьем острове ничуть не походил на Альквалондэ, ни на торжественный Тирион, ни на светлые жилища ваниар. Здесь было необыкновенно пестро и шумно, жарили рыбу и за прокладкой дорог спорили о делах градоправления.       — Как? — только и смог спросить Лаукаорэ.       — А вот так, — ответил Аратир и повел его в свой дом на холме, — проще балрога сделать хорошим, чем переупрямить нолдор. Отплыли мы с острова Балар неведомо куда. И долго носило нас по Великому Морю. Один корабль мы потеряли в буре и не ведаем до сих, что с ним стало. Там был мой племянник по имени Воронвэ… Найду — уши бантиком завяжу, а после скажу, что так и было. Вы, тэлери, нас величаете безумцами, а сами лезете в море, у которого нрав меняется по сто раз на дню!       — Мы никого не заставляем идти по нашей дороге, — Лаукаорэ так и распирало от любопытства, — не томи, что было дальше?       — Не поверишь. Плавали мы рауг ведали сколько. И вода у нас тухла, и мачты ломались, и акулы табунами ходили, и ветра попутного не давали. Будто не пускали нас, хотя так оно и было. Со всем мы справились, все преодолели, а когда мы придумали световой алвафит для быстрых переговоров и опреснитель для воды, здесь сдался даже Ульмо. Плывем мы, плывем — и видим: прямо посреди моря поднимается огромный остров в виде черепахи. С лесами, с горами, совсем как Тол Эрессэа. И пахнет от него, знаешь, свежими гранатами. Мы-то, конечно, водорослями и морскими обитателями в дороге питались, но десны кровили уже у всех.       Вот же мальки, всему учить надо!       — Так брали бы на борт что-то кислое! Настойку хвойных иголок или плоды Ариэн. Так не то что зубы, кости просадить можно, руки и глаза. Дрянь такая мерещиться начнет, что сам за борт выпрыгнешь.       Это истину в Альквалондэ знает каждый птенец чайки. Но нолдор никогда не плавали по морю сами. Их больше занимала земля. Аратир заскрежетал зубами.       — Они у нас не растут. Сошли мы в гавани, зеленые-зеленые, и давай землю целовать. Взял я пятерых наших и пошел в лес, поохотиться и фруктов собрать, невозможно же второй год подряд есть солонину! Знаешь, что было удивительно? Ни одной ядовитой змеи мне не попалось на дороге! Вечером устроили мы пир, решаем, как плыть дальше, потому что кругами ходим, спорим, почем зря, горячимся и сами не замечаем, как над морем показалась ладья Тилиона, а к нашему костру вышел эльда. Выше и меня, и тебя, и государя Турукано. С зелеными глазами. Смотрит на нас пронзительно так, что страшно становится, и говорит: «Разрешишь ли Аратир, сын Арамира, погреться у твоего костра?» Понял я, что судьба наша решается, да и не оставил бы я гостя в ночи одного, позвал и сказал садиться. Мы тогда еще гранаты ели так, что треск стоял. А гость смотрит и говорит: «Нельзя вам идти в Валинор. Кровь родичей не пропустит вас и не даст прийти на помощь нам. Но я могу передать просьбу на совет. Этого мне никто не запретит». Я ему в ответ: «Владыка, забери мою жизнь, и я без возражений и колебаний отдам её, но помоги тем, кто остался на востоке! Моргот уничтожит не только нас и виновных, но и синдар, и людей, ведь теперь не стало ему преграды, а все силы, могущие его удержать, сокрушены». Он мне в ответ, что моя жизнь хозяину вод без надобности, что с ней делать будет? Пропустить в Валинор он нас не может, отпустить обратно — тоже, пока не придет тот, что может и имеет право просить и за эльдар, и за эдайн. Стыдно сказать, но мы чуть не разругались. Мне-то каково было знать, что все усилия моего государя обратились прахом и пеплом? А мне говорят: «Жди и надейся. По-хорошему, вас положено утопить за все ваши дела, но от этого лишь умножится горе и беззаконие, да и ни к чему море мое травить, достаточно того, что Моргот яд в реки сливает. Знай, что помощь уже в пути. Другой вопрос, когда она придет и постучится в врата Валинора? Когда помощь придет, мой посланец явится за вами». Он ушел, а мы, всеми шестью кораблями попытались тронуться в путь, и ни туда, ни сюда. Так и торчим здесь. Ну как торчим. Город мой ты видел. Для полного счастья здесь только короля и королевы не хватает, в любом порядочном городе они должны быть, но кто же из внуков Финвэ потащится в такую даль? Скажи, Лаукаорэ-мореход, не приносили ли орлы Манвэ вестей о Гондолине, городе моего короля?       — Нет, — сказал Лаукаорэ, пораженный словами Аратира, — о нем мы не слыхали.       Два дня прогостил он у Аратира, слушая рассказы о дивном белом городе, а под конец, когда хозяин дома пошел на третий заход, сбежал в густой лес, где спас от хищника мелкого и на редкость клевачего серого птенца. Правда, от его одежды остались лишь лохмотья.       Рано утром Лаукаорэ взял с пристани лодочку и по гаснущим звездам поплыл туда, где по его разумению, стояла Альквалондэ. К его удивлению, дорога будто стелилась, правда, дойдя до неведомой границы, лодка пошла ко дну. Так сбылось слово Ульмо. До города пришлось добираться вплавь вместе с возмущенным Феанаро.       — Вот такая история. Никто никого не топил.       Сириль посмотрела на него с жалостью:       — Что, это все? Нет, из такой истории песню не сложишь. Мало того, что конец счастливый, так еще и неубедительный. Да меня шкурками закидают!       — Уймись, — осадили ее корабелы, — должно же хоть что-то в нашем мире заканчиваться счастливо.       — Ну не знаю… Где накал, страдания и боль? Где надежды в безнадежности и безысходность! Где превозмогание?!       Хотя Сириль сталась говорить задиристо и бодро, щеки у нее краснели. И не от духоты, как понял, Лаукаорэ, от смеси унижения и стыда.       Временами он не понимал, как и о чем эдайн думают, и чтобы закончить историю, тронул струны в последний раз.       — После Войны Гнева я шел мимо тех мест уже на своем корабле, и туманы меня пропустили. Среди прочих жителей города видел я государыню Идриль с мужем, у которого уши теперь совсем как у нас.       От этого известия аданы страшно переполошились.       — Да ладно!       — Да разве такое бывает!       — Все бывает, медведь летает. Вдруг Эру малость ошибся, когда Туора пел?       — Или думал не о том…       Как хороший рассказчик, Лаукаорэ дождался, пока разговоры смолкнут, и припечатал.       — Само собой, я предложил Аратиру и государыне и ее мужу плыть со мной. Сколько можно сидеть сиднем на одном острове, раз уж дорога открыта, и их простили? А государыня Идриль подняла на меня прекрасные глаза, тяжело вздохнула и сказала: «Кано Лаукаорэ, ну какое выбираться из ямы, когда мы тут город построили и даже стены фресками с птицами и цветами расписали. Лучше это вы приезжайте к нам. Да и путь Вингилота отсюда видно лучше всего в Арде». Так и уплыл я ни с чем.       — Ужасно скучно, — сказала Сириль, но потом добавила задумчиво и тихо, — а все же что-то безысходно красивое в этом есть. Буду думать. Спасибо, Лаукаорэ-мореход, за хорошую историю! Половина моей награды твоя по праву.       Лаукаорэ не собирался отбирать у нее хлеб и отстранил мешочек с деньгами.       — Я рассказал это историю просто так, ни на что не надеясь. И я точно не собирался смеяться над тобой. У тебя хороший голос, Сириль, и играешь ты славно, но песни твои бледны, как сто раз повторенный узор. Хочешь добиться большего и стать хорошим поэтом — учись и слушай. Талант у тебя есть.       Он вышел из таверны и направился к своему кораблю. Ночевать Лаукаорэ предпочитал в каюте, даже если ему предлагали жить во дворце.       Он прошел ровно половину пути, как услышал громкий топот. За ним бежали.       — Стой!       Добежав до него, Сириль долго не могла отдышаться. Лаукаорэ достал из-за пазухи флягу с чистой водой.       — Вот, попей. Ты не могла подождать до утра?       — Не могла! Ты сказали, что у меня есть талант!       — Есть. Но стихи твои плохи. Это ведь твои стихи, а не бабушкины?       — Да. Я врала, иначе бы наши не поняли. Они любят, чем древнее, тем лучше. Так чем они плохи?!       Это Сириль говорила уже задето и почти яростно. Лаукаорэ и сам толком не мог объяснить, что ему не нравилось.       — В них нет жизни, а только тень тени. Ты будто говоришь с чужих слов и опираешься на чужие плечи.       — Но мне не на кого опереться! С хорошими поэтами и сказителями у нас не сложилось, а из ваших я знаю лишь Маглора Песнопевца и Даэрона! И оба, говорят, нынче скитаются по берегу моря и, безутешные, льют слезы об утраченном и былом.       — У нас никого нет, — продолжала Сириль, — а вас я не понимаю! Так что мне делать? Ругать может всякий, а помочь…       Лаукаорэ стало жалко эту девочку, первую из поколения людей, на которое свалилась очень долгая по меркам ее народа жизнь. Ей никто не объяснил, что делать, и как жить, а не выживать и бороться за самую малость.       — Разве я тебя ругал? Я лишь сказал, что стихи твои никуда не годятся. Или ты не отделяешь их от себя?       — Ну, их же сочинила я! Значит, они мои!       — Ровно до того, как они прозвучат, и их услышат. Стихи — это как дети. Это не твоя собственность. Я не поэт, — сказал Лаукаорэ ободряюще, — я даже ската с осьминогом не зарифмую. Но я могу привести тебе хороших книжек. Ты ведь читаешь на квэнья?       — Только говорю.       — Придется выучить. А пока отдохни. Иначе и впрямь начнешь рифмовать ската с осьминогом. Согласна подождать?       Сириль кивнула и ушла, обнимая лютню.       В своей каюте Лаукаорэ сел за письмо.       Он, конечно, отвратно умел сочинять, но знал ту, кто учила половину аманских поэтов и музыкантов. Уж эта женщина в музыке разбиралась.       «Госпожа Индис, — вывел он первые строки письма, — я помню, что в Эпоху Древ вы писали учебник для юных песнопевцев, чтобы они понимали, как работает язык, и что делает поэзию поэзией. Не могу ли я попросить вас о помощи? Среди эдайн есть дева, желающая познать тайны вашего ремесла. Эру вложил в нее пламя таланта, но хороших учителей среди своего народа ей не нашлось. Не могли бы проявить милость и рассказать этой девушке — ее зовут Сириль — как именно стихи становятся стихами. Понимаю, язык людей отличается от квэнья, да и сама речь эльдар изменилась за последние шестьсот лет, но многие аданы владеют и квэнья, и синдарином. Прошу дать мне ответ.       Лаукаорэ, хозяин корабля «Орлиный клюв».       Дождавшись, пока письмо высохнет, он свернул его в трубочку и прицепил к лапке Феанаро.       — Пррррроизволллл! Ущемммляют!       — Поговори мне тут еще. Лети в дом госпожи Нерданель. И не говори, что не знаешь.       Феанаро нахохлился и улетел в раскрытое окно. Лаукаорэ вышел на палубу и с негодованием смотрел, как молодые дельфины перебрасываются несчастным морским ежом, а после, заведенные, с громкими воплями носятся друг за другом. В отдалении солидная касатка наблюдала за этим безобразием, потом выпустила в небо фонтан воды и, царственно ударив хвостом, уплыла.       — Знаешь, старина, — сказал Лаукаорэ ей вслед, — я себя чувствую точно также.       Касатка бросила ему мыслеобраз огромного косяка жирных сельдей.