viennese night

      Города Европы - источник вдохновения, приманка для талантливых людей. Мнимая свобода слова, прогрессивность, центры моды, науки и всего, чего только можно. Тэхён родился в Лондоне. Его родители сбежали туда за год до его рождения. Именно сбежали. На поиски лучшей жизни, как и практически каждый, кто делал это. У корейской знати были знакомства, надёжные связи, так называемая подушка безопасности. Почему бы не воспользоваться?       Тэхён никогда не обвинял родителей в этом, его устраивало и это. В особенности он был благодарен за уроки пианино, которые давала ему мама. Благодаря этим урокам у него не только появилось дело, которому он хотел бы посвятить жизнь, но и любимый человек.       Чонгук до двенадцати лет жил на Мальте с дядей. Чёрт его дёрнул, покидав в старую рыбацкую сумку краски и кисти, мелкие накопления и сменную пару вещей, сбежать, начеркав записку мелкими, едва разборчивыми буквами. Он был уверен: не пропадёт. И дядя должен понять. Мальчишку всегда тянуло туда, за километры воды, увидеть, ощутить другую жизнь. Попробовать влиться в неё, обуздать, переделать под себя. Он запрыгнул в грузовой пароход, спрятался среди ящиков и спустя неделю (две? он не помнит точно) действительно попал в совершенно новую жизнь. Только вот она, подобно огромной волне цунами, подмяла наивного ребёнка под себя и понесла вперёд с огромной силой.       Довольно известный в европейских странах молодой композитор, выходец из аристократичной, чистокровной семьи и художник-самоучка, взявшийся из ниоткуда, возникший на ровном месте из пыли и песка в душный сухой день при сильном ветре, похожий на маленькое торнадо. Их история достойна быть запечатлённой в романе какого-нибудь писателя-борца, который со своими друзьями обсуждает где-нибудь в клубе способы заставить власть признать права гомосексуалов. Тэхён шутит об этом, обнимая своего возлюбленного в открытую при собственном друге. Мин Юнги тогда покачал головой и спросил, не боятся ли они попасться кому-то, думают ли они о дальнейшей своей судьбе.       - Это дело будущего, - серьёзно ответил Тэхён, незаметно для самого себя сильнее стискивая ткань рубашки на плече Чонгука. - А в будущее если пытаться смотреть, можно сдохнуть от страха и тоски.       - Ты же из знати, что за выражения, - в шутку пихает его локтём в бок Чон.       - Прости, прости, - Ким показушно звонко припечатывается губами к скуле младшего. - Можно изволить испустить дух.       Мин закатил глаза и махнул рукой, мол, я предупредил, а парочка на следующий день отправилась в Париж.       На этот вечер их перебежки от страны к стране, от столицы к столице остановились на Вене. Главный австрийский город манил архитектурой, возможностью вдохнуть новый воздух, сменить общество, сбросить со спин подозрительные, поучительные, волагающие надежды и прочую гадость взгляды.       Они часто так делали. Сбегали. Искали место, где бы их связь никому не мешала жить. Где бы мир не сходил с ума. Это выматывало.       Но, пряча сцепленные руки в темноте, если идут по улицам, за кромкой одежды, если сидят рядом, меж телами, если в толпе есть возможность прижаться ближе, они делятся друг с другом силами переносить это и дальше.       - Твои родители смотрят на меня с подозрением, - жалуется Чонгук, когда попадает на хоть какой-то воздух.       Он перехватывает тяжёлый чемодан из рук Тэхёна, который тот пытался вытащить из салона такси, расплатившись перед этим с водителем. Автомобиль начинает медленно отъезжать.       - Не пристало знати таскать вещи холопов, - язвит Чонгук на недовольный взгляд.       - Прекрати, - Тэхён хватается за ручку багажа поверх руки парня и специально резко дёргает на себя, чтобы Чонгук прижался к нему плечом. Между ними только чёртов чемодан с общими вещами. Ну и глаза окружающих со всех сторон домов. - И мои родители всегда так на тебя смотрели. Не обращай внимания, здесь они нас точно не увидят.       - Будет забавно, если твоя мать отрядила за нами шпиона-доносчика, - продолжает гнуть своё Чонгук, но пальцами, насколько это возможно, держится за пальцы Кима.       - Даже если это так, они не выдадут полиции ни единственного сына, ни его любовника до тех пор, пока я приношу им выгоду.       Эта правда уже перестала горчить у обоих, они с ней живут и поворачивают в свою сторону при любой возможности.       - Может... - чонов голос становится порядком тише, он кусает губы, боясь произносить вслух то, что звучало между ними десятки раз. - Давай сбежим?       - Чонгук-и, милый, - Тэхён остановился, вынуждая и парня затормозить шаг и поставить чемодан на каменную дорожку в переулке. Здесь глухие стены без окон, что радует.       Потому что Тэхён подходит вплотную и захватывает талию младшего, обнимает его крепко, чтобы не думал вырываться, кладёт голову на его плечо. У них в росте разница сантиметр и это очень удобно. Они друг другу подходят, как серебряные ложки из одного набора, также идеально сцепляются вместе.       - Мы и так сбежали. Снова.       Ким размеренно поглаживает Чонгука по плечам и лопаткам в попытке расслабить. Этот пиджак мешает ему в полной мере ощутить тепло родного тела, и от него уже хочется избавиться. Чон быстро сдаётся и утыкается лбом в широкое плечо, поддаваясь ласковым рукам.       - Мы бегаем по кругу, Тэхён, - приглушённый шёпот не несёт в себе прежней силы голоса, с которой Чонгук начинал разговор.       Постоянное напряжение, слишком быстрый ход жизни, страх быть замеченными или выданными собственными родственниками и друзьями, бесконечный бег. Всё это часто приводило обоих к опустошению, минутным слабостям, мыслям о том, что вот и всё, выдохлись, закончился круг. Но круг не может закончиться до тех пор, пока его не разовут. А два человека не имеют возможности сделать этого, пока весь остальной мир корчится и мечется в ненормальной горячке.       Они позволяют друг другу эти минуты, дают волю жалобам на собственную жизнь, на власть, которую составляют всё те же люди. Люди везде, да только толку от этого немного. Люди сами создают и рушат. Даже природа брезгует вмешиваться и осаждает разошедшихся в своём сумасшествии лишь тогда, когда всё выходит из-под контроля и грубо нарушает железобетонные границы.       - Когда-нибудь это закончится, - глубокий, ровный тембр делает Чонгука безвольным, когда звучит для него и так близко. - Может, мы не застанем этого момента, но, я уверен, люди одумаются. Некоторые правители уже подписали документы, которые позволяют нам жить легально. В Германии время от времени собираются движения, да полиция сама развлекается в гей-районах. Всё уже не так плохо. Нам остаётся только чуть-чуть подождать.       - Я хочу прожить с тобой всю жизнь, Тэхён, - шепчут в открытую шею, едва касаясь влажными губами.       - Я тоже, Гуки, я тоже, - Ким на минуту сильнее стискивает тело в своих руках и отпускает с заметной неохотой. - Идём, милый.       В Нижней Австрии, где тише и спокойнее, у берега реки Вена небольшая, но уютная гостиница нашла своё место. Женщина, сонная и утомлённая за день, с трудом строит приветливую гримассу новым постояльцам. Два мужчины не вызывают у неё должного подозрения, когда говорят, что братья, и берут одну комнату на одну ночь. Европейцы плохо различают азиатов, а уж работникам общественных мест, гостиниц, отелей и вовсе особого дела нет. Они поперевидали половину света, не выходя из-за своих стоек у входов.       Известный композитор современности и скандальный художник - на деле это была бы сенсация. Но братья Ли, китайские путешественники, никого не интересуют этой ночью и тихо пробираются в номер на втором этаже.       Дверь плотно закрывается, щёлкает затвор. Тяжёлый чемодан оказывается кинут на пол. Его закрепы при ударе соскакивают, и кисти рассыпаются по полу. Чонгук порывается убрать беспорядок, но его дёргают за рукав приджака, стягивая тот. Тэхён перехватывает руки парня и тянет его на себя, ныряет в это кольцо и прижимается тесно, не позволяя ни говорить, ни сопротивляться. Долгожданный поцелуй, полный желания и похоти, завладевает рассудком обоих. Они хватаются за губы друг друга, словно пытаются перехватить капли воды и утолить жажду, кусают и собирают языками кровь, делятся ею и борются за верховенство в безумии.       В номере сумрак. Если бы не никогда не темнеющие летние ночи, они бы сломали половину мебели. Но небо над Веной фиолетовым туманом подёрнуто, и след солнца ещё не сошёл с горизонта, прячущегося от постояльцев гостиницы за домами на противоположном берегу. Им этого всего и не надо. В комнату сквозь приоткрытое окно забирается ветер. В ванной громкие удары воды о кафель глушат редкие смешки, прорывающиеся сквозь звуки жадных поцелуев.       - Хочу посвятить твоему голосу отдельное произведение, - шепчет Тэхён, опускаясь ниже по телу своего вдохновения.       - Как хорошо, что никто не видел мою мастерскую в Париже, - задыхаясь, сбито бормочет Чонгук. - Они бы... Они бы точно объявили меня в розыск за твои губы и руки на моих холстах...       - Сейчас мои губы и руки на тебе, милый, - Тэхён кусает возбуждённый сосок, не жалея, целует его и перекатывает по языку твёрдую вершинку.       - Да...       Чонгук запрокидывает голову, ударяясь о стену. Вся вода льётся между ними, попадает Киму на лицо и в рот, но он не собирается менять место, становясь на колени.       - Как же быстро ты возбуждаешься, Чонгук-и, - сипло тянет Тэхён, оглаживая точёные изгибы.       Тело Чонгука - его персональная композиция.       - Я бы разложил тебя, как ноты по клавишам.       Чонгук опускает глаза, не контролируя уже ни черта. Тонкие музыкальные пальцы Тэхёна, созданные для изящных инструментов, сейчас с жадностью, выдавая свою собственническую, ревнивую натуру, стискивают кожу на его боках, опускаются ниже к бёдрам.       - Ещё какой-то век назад нас бы сожгли заживо, - усмехается Чон и вздыхает судорожно.       Тэхён не отвечает, занятый слишком важным делом - расцвечиванием смуглых бёдер яркими следами от зубов. Он до боли впивается пальцами и резцами в нежную кожу. Прохладная вода смывает неприятные ощущения вместе со слюной, которой Ким не жалеет, когда, придерживая твёрдый член у основания, проводит языком по всей длине до головки, кружит кончиком по щели уретры. Дразнит, глядя в глаза.       Чонгук едва успевает поднять руку ко рту и закусить запястье, чтобы громкий стон поражения не покинул пределы душевой кабинки. Тэхён слабо ухмыляется уголком губ, опускаясь по члену вниз, обводит шустрым языком вздувшиеся вены, хочет засмеяться от реакции своего любовника, но случайно касается чувствительной плоти зубами.       - Блять, Тэхён...       Скулёж художника, его яркие искренние эмоции в Киме мешают тепло, любовь, страсть и возбуждение. Он сильнее насаживается на член, пальцами оглаживает основание и мошонку. Дыхание становится медленнее, приходится подстраиваться, чтобы начать двигаться. Зато Чонгук всхлипывает, прокусывая кожу на своей руке, и, кажется, забывает совсем о своей конспирации. Это очередная победа Тэхёна. И чтобы добить любимого, он увеличивает скорость, пропускает член до глотки и тут же отодвигается, не позволяя младшему прочувствовать момент. Его свободная рука будто бы живёт своей жизнью, поднимается выше, оглаживая пах, очерчивая острые тазовые косточки, добирается до пресса, хорошо выраженных мышц, и дальше к таким чувствительным из-за частых ласк соскам.       Он обожает доводить Чонгука. У него в голове новая мелодия сплетается со стонами и всхлипами, с этими матами высоким, проникновенным голосом.       - Тэ... Тэх.. Хён-м-м...       - Уже, милый? - Ким на мгновение выпускает орган изо рта, слегка царапает упругую ягодицу и смотрит удивительно светлыми глазами вверх, в слёзную темноту чоновых. Тот кивает и краснеет очаровательно. Жаль, здесь отвратительное освещение.       Тэхён доводит его несколькими движениями языка, лаская одну лишь головку и нагло пробираясь к расщелине между ягодиц, оглаживает подушечками пальцев плотно сжатые мышцы, надавливает на них и резко опускается на член. Этого слишком много для Чонгука, для его перевозбуждённого и без того состояния.       Ким проглатывает всё, не позволяя и капле вытечь вместе со слюной, которой был перемазан его подбородок. Облизав головку, он со звонким чпоком выпустил её изо рта и облизнулся, ободряюще улыбнувшись Чону.       - Ну всё, солнце, хватит тратить воду.       Чонгук, чья голова всё ещё кружилась, находит возможным только кивнуть и опирается на Тэхёна, пока тот быстро оглаживает всё его тело, чтобы смыть пот и пыль, осевшую за день на коже. В странной суете они добираются до постели, где у Чонгука открывается второе дыхание. И уже Ким оказывается распластанным по холодному одеялу. Мокрый и возбуждённый, властный и страстный. Красивый, что дыхание перехватывает смотреть на него в сумраке, чувствовать мягкую прохладную кожу. Его образ Чонгук бы изобразил на всех главных площадях и зданиях мира, если бы мог. Он бы заставил поклоняться этой нечеловеческой красоте. Если бы не противоречивое желание спрятать. Никому не дозволено видеть Тэхёна таким, нет. Это божество Чонгука. Это его святая святых.       И он не может перестать смотреть на тело под собой, прослеживать взглядом плавные изгибы, замечать, насколько же они разные.       Тэхён как-то сказал, что взгляд Чонгука принадлежит только ему, Киму. Но художник-беженец и так никого не видел, кроме ревнивого и божественно прекрасного композитора. Он романтик до мозга костей, в нём ни грамма из того образа мужчины, который навязывают сейчас обществу. Его жизнь - это Тэхён, краски, кисти, холсты, бессонные ночи, романы и мифические сказания, бесконечный вызов обществу, эстетика их совместных путешествий, городов, которые они успели повидать, совместных вечеров у окна или в парке, чае с утра, когда солнце только-только окрашивает горизонт и многое другое, что приносит чувство свободы даже с осознанием того, что их вот-вот могут захлопнуть в клетку. И тогда вся жизнь рухнет.       Но Тэхён говорил, нет смысла смотреть в будущее и пугать себя, тем, чего может не быть. А всё это...       Это же безумно романтично: днём улыбаться знати, играть для них собственные композиции, бороться за место для своих картин в галерее, а ночью ныкаться по малоизвестным отелям, рискуя не то что бы статусом и своей жизнью, но потерей любимого человека.       - Господам полицейским и не снилось то, что мы творим сегодня, - смеётся Тэхён глубоким, грудным смехом и раздвигает ноги, чтобы Чонгук расположился между ними удобнее.       И правда романтично. Безумно.       - Пусть завидуют, - хмыкает он, склоняясь над Кимом и целуя.       Поцелуи выходят мокрыми и смазанными, развязными. Языки обжигают, смешивают слюну, общие стоны из глотки в глотку.       - Твои губы... боже, их создал Дьявол, - хнычет Тэхён, хаотично трогая всё, до чего дотянется, и не чувствуя насыщения.       Так долго, несколько дней подряд, Чонгук был рядом, но невозможно было его коснуться, поцеловать правильно.       - Кто бы говорил, - сбито хрипит Чон, засасывая эластичную кожу над ключицами.       Область шеи и эти косточки в особенности всегда сводили его с ума. Укусы остаются один поверх другого, расчерчивают и помечают, помогают слепому собственнику внутри поумерить пыл. Тэхён не отстаёт, кусает больно, но успокаивает тут же поцелуями.       - Ложись на спину и помоги мне с растяжкой, - командует он в какой-то особенно увлекательный момент, когда Чонгук буквально заласкивает его мягкий живот без ярко выраженных мышц и выпирающие кости рёбер.       Он выходец из аристократичной семьи, и его нрав прорывается в моменты, когда контролировать себя, свои мысли и эмоции становится невозможным. А Чон всегда слишком увлекается его телом. Дай ему волю, и он создаст чёртов культ поклонения тэхёновым рукам и ключицам.       Чонгук скатывается со своего любовника и падает рядом. У него появляется минута на дыхание, а затем на бёдрах появляется приятная тяжесть, и руки ложатся на своё законное место.       Увлажняющий крем для рук, без которого Ким не представляет путешествий, имеет две функции, и вторая как раз-таки в подобных ситуациях и раскрывается.       Чонгуковы крепкие руки управляются с телом любимого, как с разогретой влажной глиной, мнут и ласкают, расслабляют. По наитию, по хорошо выверенным ощущениям под пальцами оказывается та самая точка. Тэхёновы стоны несдержанные, сам он ненасытный, не выпускает искусанных в мясо губ, не жалеет слюны, размазывая её с кровью  по чужому подбородку и щекам, пока его трахают пальцами.       - Так хорошо... Ты молодец, вот так, - хвалит и направляет он в коротких перерывах, двигает бёдрами, крутит ими, насаживается на четыре пальца без проблем и сам соскальзывает, придерживаемый за талию.       Ему безумно нравится ощущать силу и покорность Чонгука в своих руках, владеть им, играть с его телом, как с клавишами пианино, зажимать его губы и язык меж зубов и чувствовать наполненность от его члена.       - Обними меня крепче, дорогой.       Чонгук выполняет просьбу, прижимает так, что задница Тэхёна поднимается, и плоть почти выскальзывает. Ким прогибается в пояснице и немного ёрзает, подаваясь назад, насаживается обратно и прикладывается ухом с левой стороны грудной клетки своего любимого. Заполошное биение, бешеные сильные удары и такие же сильные, размеренные толчки разрушают его и возносят, переполняют эмоциями, которые рвут собственное сердце. И ко всему тяжёлое дыхание и руки, давящие на поясницу.       - Господи, Чонгук, ты идеальный, - шепчет Тэхён, дыша ртом и слушая, чувствуя, наслаждаясь.       Толчки всё ещё медленные и глубокие, зажатый между животами член пульсирует и тянет, но он слишком долго ждал этой ночи, чтобы сдаваться так быстро. Ким выпрямляется, позволяя цепким рукам съехать на его задницу, и сам делает несколько резких движений, поднимаясь и опускаясь не до конца.       - Решил попрыгать? - с выдохом усмехается Чонгук, сжимая и разводя мягкие половинки.       - Почти, - отзеркаливает выражение губ и, не отводя взгляда, прилагает все силы, чтобы начать слишком быстро двигаться.       У самого пульс где-то в ушах долбится также, как член по простате каждый раз. Скольжение чересчур из-за большого количества смазки, ягодицы с громкими шлепками ударяются о бёдра. Чонгук первым сдаётся, запрокидывая голову, до синяков стискивает половинки и кусает губы, мычит. Вот-вот... Сейчас голову захлестнёт безумием и всё вылетит, кроме имени, выгравированного на подкорке...       ...но Тэхён резко соскакивает и, счастливый и довольный, красный и запыхавшийся, падает на колени у подрагивающих ног. Чонгука действительно кружит по-сумасшедшему, но пульсация болью отдаёт в голову вместе с разочарованием. Он хнычет. Всхлипывает несдержанно, не отойдя до конца.       - Ну-ну, милый, - ласковый голос, в котором нежность и улыбка, любовь, звучит у самого уха.       Тэхён плавно разводит дрожащие колени и располагается между ними.       - Подними ноги, Чонгук-и.       - Любишь... Любишь же ты поиздеваться, - сипит Чон, но послушно выполняет просьбу, придерживая свои ноги.       - Я люблю тебя, - улыбается Ким, подтягивая парня ближе и пристраиваясь, наваливается на него. - Тебе понравится, милый.       - Конечно, дорогой, я не сомневаюсь, - звучит язвительно и обиженно.       Чонгук не успевает выразить полностью своё разочарование, потому что в него погружаются два пальца, проверяя на растяжку. Тэхён удовлетворённо мычит сам себе, понимая, что его старания в душе не прошли даром, и входит без предупреждения.       Единым стоном, выдохом сплетаются тела.       - Хочу кончить в тебя... Можно? - Тэхён поднимает светло-карий, янтарный взгляд, попадая в чёрный туман, берёт сразу резкий быстрый темп.       - Тебе можно всё, - скороговоркой вылетает, уносимое стоном.       - Спасибо, - Ким наклоняется и целует нежно, вразрез своим толчкам.       Он знает, что нравится его мужчине, и сегодня хочет сделать всё. Как и Чонгук. Поэтому младший прогибается, подаваясь вперёд, толкаясь бёдрами вверх и принимая жадно, а Тэхён пальцами пробегается по телу под собой и добирается до шеи, обвивает её и давит немного, сжимает, не позволяя дышать полной грудью. Разум кружит хороводом мотыльков перед глазами. И хоровод разрывается искрами, звёздами, становится вселенной за мгновение до большого взрыва и... Вот оно...       Тэхён мычит Чонгуку в шею, падает на него, убирая руку, другой ногтями впивается в плечо, кончая с мелодичным стоном.       - Давай... поедем... на Мальту...       - А-хах, давай...       В девять часов утра в номер врываются двое полицейских, и за их спинами маячит женщина с ресепшена, желая первой узнать, что будет с несчастными.       Но комната пуста. Ни мужчин, ни их вещей. Только открытое настежь окно, выходящее на реку, и небрежное "спасибо за гостеприимство" на стекле пастельной краской.       Их ночь в Вене подошла к концу, и силы для борьбы с системой восстановились. Господа полицейские вновь остались в дураках.