Теперь вместе

Пауль уже в который раз за день скользнул взглядом по высокой фигуре: от самой макушки до длинных ног, закинутых одна на другую. От одной только мысли, что отныне все это великолепие принадлежало ему, хотелось довольно урчать. Отстраненная мысль в голове несмело заявляла, что Шнайдер поправился в последнее время, совершенно запустил область пресса, что волосы бы ему не мешало подстричь и уложить во что-то приличное, но Пауль не обращал на мысль эту внимания. Парадоксально, но его все полностью устраивало: и округлившиеся щеки, и копна дурацких кудряшек, которые Шнайдер покрасил в ядреный черный цвет, и мягкая складка там, где еще не так давно были наметки мышц. Идиотизм какой-то. Он что, влюбился как последний дурак и стремительно теряет теперь мозговые клетки? Пауль еще раз проследил линию плеч, талии, стройные бедра и острые коленки и с легкой душой пришел к выводу, что да. Влюбился и активно этим наслаждается. Почему нет? Столько лет своей жизни он потратил на то, чтобы прийти к осознанию этого, что теперь бояться последствий было глупо. Ссоры, непонимание, напряженность в воздухе, когда нужно как-то сосуществовать в одной группе и изо дня в день контактировать… Было тяжело — и Пауль подозревал, что не ему одному, но они это преодолели. Пережили. Вместе… Тур в поддержку Mutter-альбома сблизил их уже, наверно, окончательно. Когда больше года путешествуешь в плотном графике масштабного тура от страны к стране, когда концерты надвигаются плотной волной и просвета между ними почти не видно, когда все смазывается в одно сплошное пятно из пиротехники и толпы — волей неволей проникаешься друг к другу пониманием. Что силы не бесконечны, что вместе — легче, что алкоголь высвобождает не только накопившуюся агрессию, но и все то, что так старательно пряталось в самой глубине сознания. Неясные желания, помножившиеся на разомлевшее, в бисеринках пота тело и совершенно по-дурацки обритую голову. Когда Шнайдер впервые пришел в репетиционную с лысым черепом — Пауль фыркал так сильно, что едва не подавился. Ехидничал, кололся, издевался, в общем, как только мог. Шнайдер сидел пунцовый, как маков цвет, Пауль старательно отгонял от себя мысль, что ему просто жаль отрезанных густых прядей классического полубокса, с которыми Шнайдер был похож на мафиози. Конечно, посреди головы у того осталась густая щетка волос, да и с формой черепа Шнайдеру повезло, но все равно… Все равно. Это стало первым звоночком. Глупо ведь так остро реагировать на то, как там постригся другой мужик, еще и такой, с кем долго не получалось наладить контакт? Но Пауль реагировал, не понимал, что именно идет не так, но не мог оставить Шнайдера в покое. Еще и этот прощальный концерт Feeling B… Пауль надрался тогда, как скотина, и наверняка бы, отдавая дань панковским традициям, заночевал на лавочке в парке, если бы не Шнайдер. Пошел ведь с ними… И это при условии, что по-настоящему членом Feeling B он так и не сумел стать. Опять же благодаря Паулю. Он помнит, как, уткнувшись в чужое плечо, просто сидел. Ночь обнимала ощутимой прохладой, от выпитого мир качался, внутри было пусто, а Шнайдер… Шнайдер просто был рядом, позволял использовать себя в качестве подставки для пьяного тела и еще пытался толкать ободряющие речи. Глупо так. Неожиданно приятно… Он вполне мог отказаться, вполне мог послать Пауля нахуй, сказать, что ничего ему и Флаке не должен, как и Алеше, но Шнайдер пришел — и от этого ночь переставала быть пронизывающей и пустой. А потом Пауля, кажется, тащили домой сильные руки. И даже не к нему домой, а домой к Шнайдеру. И мягкий диван, и тонкий плед, и даже стакан воды на журнальном столике утром обнаружился, когда голова гудела, в желудке штормило, а во рту будто коты нагадили. Уже тогда стоило остановиться и подумать — что же все-таки происходит. Но Пауль, по привычке своей, пер напролом без оглядки на чужие чувства. После подобной заботы даже ему стало как-то неловко продолжать третировать Шнайдера, да и в целом тот играл лучше день ото дня с тех пор, как они собрали Rammstein, и Пауль просто… замер. Начал шутить просто так, отвлеченно, давать комментарии по поводу установленного света или разгруженной пиротехники, но не по поводу внешнего вида Шнайдера или его характера, шататься по городу только вдвоем тоже оказалось вполне занятно. Шнайдер, настороженный по началу, быстро оттаял, улыбался охотно и открыто, смеялся, рассказывал что-то забавно-интересное, и Пауль начал ловить себя на мысли, что подолгу рассматривает его лицо в такие моменты, вязнет в складках, что образовываются у Шнайдера у щек, когда тот давит во все тридцать два зуба. Или сколько их там у него. И потом было… Пауля даже сейчас бросало в жар от воспоминаний. Полутемная комната, грохочущая музыка, горьковато-пряные от алкоголя губы… Жаль, что все проходило в дурмане — воспоминания остались нечеткими, плавающими. Но самое главное Пауль, конечно же, запомнил. Сам факт того, что Шнайдер дался ему в руки, как покорно раскрывал губы, как подавался вперед, следуя за настойчивым движением рук Пауля на его талии. И то, как он давался в объятия, как внимательно прислушивался к тому, что Пауль шептал между поцелуями в полубреду… Ясно означало, что продолжение вполне реально и стоит надавить совсем немного. Успокоить, может, поговорить: Шнайдер, вопреки всем изначальным догадкам, говорить любит, обозначая границы, — а потом просто взять то, что Пауль присмотрел себе и что само плыло в руки, стоило только обозначить желание. Значит, Шнайдер и сам против не был, правильно получается? Значит, у Пауля есть шанс. А уж за ним не заржавеет этот шанс не упустить. Вот и сейчас… Они торчали в клубе, вечером концерт, а Пауль думал не о настройке собственной гитары, не о звуке, не о сетлисте — об улыбке человека, расположившегося напротив в кресле и читающего какую-то муть. Шнайдер уже успел натянуть свою кофту в дырку, шорты с колготками, единственное что — его лицо и плечи до сих пор были чистыми, а на глазах отсутствовал боевой раскрас, и взгляду Пауля ничего не мешало прослеживать мягкую кожу, нырять, будоража фантазию, в блядские дырки на кофте, от которой, по сути, было только название. Ткань плотно обхватывала как ни крути подтянутое тело, то тут, то там являя глазам участки кожи, мягко поблескивающие в неярком свете. В голове пронеслось мимолетное «после концерта он будет потный — кожа будет блестеть еще сильнее», отчего Пауль ощутил волну жара, обдавшую будто кипятком. Длинные ноги сводили с ума. Он помнил, как шарил ладонями по крепким бедрам, подхватывал под задницу, но тогда на Шнайдере были мешковатые брюки, сейчас же — только блядская сетка и короткие шорты. Шорты топорщились плотной кожей у Шнайдера в паху, и Пауль понял, что, если не перестанет как можно быстрее глодать друга взглядом — у него встанет член. Такого конфуза не хотелось бы. Точно не сейчас, когда до выхода на сцену оставалось всего ничего. Не будет времени насладиться как следует… Как именно Пауль хотел бы «насладиться» Шнайдером, решить до сих пор не получалось. От откровенности собственных фантазий в висках разливался раскаленный металл, но последняя частичка разума, не охваченная безумием, шептала, что фантазии эти трудно осуществимы или не осуществимы вообще. Не так быстро. Не так просто. — Ты дыру во мне сейчас прожжешь. Голос Шнайдера вывел из транса, окрашенного чернильно-алым оттенком похоти. Он не оторвал взгляда от книжного разворота, и его лицо сияло спокойствием и уравновешенностью, но от Пауля не укрылось, как нервно сжались скрещенные бедра — сетчатые колготки давали простор обзора и совершенно не давали места для фантазий. Мгновенное сокращение мышц, проступившие связки у колена — у Пауля не было шансов отвести глаза и перестать пялиться, как оголодавший зверь, роняя слюни, смотрит на кусок мяса. — У меня дыра сейчас на ледерхозе моих будет. В районе ширинки. Слова вырвались легко, а Шнайдер наконец перестал напоминать застывшую гипсовую скульптуру: на высоких скулах проступил румянец, а Пауля мимолетно обожгли голубые глаза, взметнувшиеся над переплетом. Медленно отложив книгу, Шнайдер подался вперед, упираясь локтями в колени и уже прямо смотря Паулю в лицо. — Я чувствую себя вещью на витрине. Он помолчал, сцепляя пальцы в замок и задумчиво покусывая губу. Пауль смотрел не отрываясь на это все, ловя каждое движение крепких зубов и мягких круто изогнутых губ. Хотелось подорваться с места, встать, нависнув над Шнайдером, а затем смять эти губы в поцелуе, вдавливая в спинку кресла и блокируя пути отступления. Чтобы почувствовал силу, чтобы поддался ей, прогнулся под Пауля, жалко вздыхая в рот от напора. — Почему-то меня это… Будоражит. Хотя по всем расчетам должно было бы приводить в ярость. От откровенности признания Пауль почувствовал, как рефлекторно у него расширились ноздри. Шнайдер смотрел спокойно, но в глубине его зрачков виднелось нечто, что Пауль не отважился бы расшифровать. Не сейчас. Снова не сейчас. — Я… Благодарен, что ты озвучил это. И постараюсь держать себя в руках… Хотя гарантировать ничего не могу. Шнайдер сощурил глаза в ласковой усмешке, понимающе дернул губами, и Пауль усмехнулся в ответ. Хорошо, что они схватывали мысли друг друга с полуслова. Они помолчали немного, думая каждый о своем. Пауль даже смог ненадолго отвлечься от вида почти-голых-коленок и успокоиться. Тоже немного. Хотелось, чтобы все произошло сегодня. Что именно «все» — определиться никак не получалось, но Пауль знал свою собственную настойчивость и знал также, что сделает, даже если внутренне будет дрожать от страха и неизвестности. — Ты боишься? — наконец вновь заговорил он, пытливо разглядывая лицо Шнайдера. Конечно, он боялся. Как и сам Пауль. Все же никто из них не практиковал гейский секс до этого времени, никто особо не знал, что делать и как быть. Пауль видел отражение своих мыслей в глазах Шнайдера, и вопрос был риторический. — А ты разве нет? Это… Не все так просто. Шнайдер, будто решив для себя что-то, расслабленно откинулся в кресле, но будто нарочно не стал вновь закидывать ногу на ногу, а оставил их разведенными. Словно дразнился, приглашал к себе, показательно прогнув таз. Пауль поднял взгляд и заметил легкую улыбку. Это точно было сделано специально. И это было совершенно против правил. Уже почти не контролируя себя, как завороженный, он поднялся со своего места и медленно двинулся в сторону Шнайдера. В гримерной, кроме них, больше никого не было, хвала святым, их разделяло всего лишь несколько метров, но почему-то сложилось ощущение, что Пауль преодолевал эти метры несравнимо дольше секунды. Даже пальцы подрагивали — так ему хотелось прикоснуться к Шнайдеру. Просто почувствовать тепло его кожи и едва ощутимый запах уже выветрившегося дезодоранта, снова прильнуть к мягким губам, выпивая их, открывая для себя новые грани поцелуев. Тогда, на афтепати, ему было мало — теперь Пауль это понял. Мало касаний языка, мало чужого тела, чужих прикосновений. Хотелось большего, хотелось больше — больше Шнайдера. Мысли в голове роились вспугнутой стаей птиц, и в пальцах мелко вибрировало от желания почувствовать, прикоснуться, обнять. Оказавшись между разведенных стройных ног, Пауль стремительно наклонился, и даже дыхание сбилось, когда сквозь закрытые веки он почувствовал, что Шнайдер точно так же подался ему навстречу для поцелуя. Оставалось только молиться, чтобы никто из коллег не зашел сейчас в гримерную. Не тогда, когда Шнайдер жадно открывал рот, когда, не отставая от самого Пауля, старался отхватить в поцелуе как можно больше. Когда гнулся в попытке прильнуть ближе и скользил горячими ладонями по плечам и шее. Его пальцы вжались под самой челюстью, обхватили с нажимом, будто говоря «не смей уходить», и Пауля повело сильнее. Он издал в чужие губы неразборчивый довольный звук, наслаждаясь шумом их совместного дыхания: потяжелевшего и сбившегося. Колени дрожали, и даже мелькнула шальная мысль опуститься ниже — усесться на чужие бедра или даже между ними. Одной рукой он уперся в подлокотник кресла для устойчивости, другой торопливо скользнул от длинной шеи Шнайдера ниже, через грудь и живот, едва укрытый дырчатой кофтой, к паху и бедрам. Пальцами он дразняще пробежался по чужой ширинке, затем сразу же сдавливая кожу на внутренней стороне бедра Шнайдера, которая под тканью шортов, в сетке, казалась раскаленной, нежной и влажной. Ужасно не хотелось отстраняться, но Шнайдер заставил, и Пауль замер, уткнувшись ему в лоб своим, вычленяя каждую черточку и точечку в голубых радужках напротив. — Если мы сегодня не окажемся где-нибудь наедине — я сдохну. От спермотоксикоза или гормонального шторма — сам выбирай, что тебе больше нравится, — едва смог он протолкнуть сквозь губы. Отчаянно недоставало воздуха, так же отчаянно не хотелось отнимать руку от трепещущего бедра. От одного только обещания, мысли о том, что скрывалось между ног Шнайдера, что могло там ждать Пауля, кружилась голова. — Хочу тебя… — понизив голос, одними губами выдохнул он, тут же ткнулся носом Шнайдеру в щеку, слыша в ответ негромкий смешок. Шнайдер тоже не мог совладать со своими легкими, дышал через приоткрытый рот и смотрел в ответ шалыми глазами. — Предпочту, чтобы ты остался жив. А то столько всего обещаешь, — он стрельнул глазами сквозь ресницы, будто бы снова вживался в роль Фрау, и дрожь прошила все тело Пауля. Он услышал это непроизнесенное «обещаешь без слов, лишь взглядами» и внутри поднялась удушливая, давящая волна, стремление доказать, что все его слова — произнесенные или нет — не пустышка. — Что было бы очень грустно, не получись у тебя это сделать. — Я полон решимости сделать все, на что хватит моей больной фантазии, — с готовностью кивнул Пауль, подался ближе, будто намекая, что будет совсем не против, если руки Шнайдера скользнут с его шеи ниже, гораздо ниже, но в коридоре послышались шаги, и они поспешно отскочили друг от друга. Шнайдер направился к зеркалу во всю стену — рисовать жирные стрелки вокруг глаз, а Пауль принялся осматривать себя, надеясь, что со стороны не заметно напряжение в его паху. Благо, кожа у ледерхозе была добротной, плотной, и можно было не беспокоиться ни о чем, кроме собственного дискомфорта. За последнее время Пауль успел уже даже как-то привыкнуть. Иногда, когда он ловил на себе взгляды Шнайдера — заинтересованные, пытливые, оценивающие — вспышки возбуждения были такими острыми, что хотелось скулить. И касаться прогиба чужой поясницы ладонью, пока никто не видит, и класть голову на плечо, когда видят все — это было частью игры, каких-то ритуальных ухаживаний. Пауль показывал, что заинтересован всерьез, а Шнайдер принимал это, прикасался в ответ — в основном, поглаживая руки, и голова шла кругом от того, как все складно и стремительно получалось. Оставался один единственный шаг. Концерт прошел практически незамеченным. Привычные мысли о том, как жарко, как он измотан этим туром, как хочется глотнуть прохладного пива — отошли далеко на задний план, когда Шнайдер скользнул в душевую комнату прямо перед ним. Естественно, без единого предмета одежды, и Пауль не смог поднять взгляда от крепких ягодиц, промелькнувших прямо перед его носом, застыл у двери, которую доводчик медленно тащил обратно, будто закрывая перед Паулем этот путь. — Ты чего застыл? Рихард смотрел недоуменно. Макияж у него полностью стереть не получилось, вокруг бровей и губ было размазано черное, и Пауль фыркнул, невольно возвращая себе самообладание. Он не был уверен, как другие воспримут… Какие-либо новости, как не видел и смысла вообще что-то рассказывать и объяснять. Возможно, чтобы сразу решить возможные в будущем проблемы, но иррационально казалось, что даже такая малость, как слова — жуткое воровство. Шнайдера у него, в первую очередь, и только затем — их общего душевного спокойствия. — Или застеснялся Шнайдера? — Рихард усмехнулся, показывая отбеленные клыки, но Паулю даже не захотелось огрызнуться. И вот это было уже симптомом посерьезнее. Острая влюбленность, последняя стадия, лечению не подлежит. Прощай, Пауль Хайко Ландерс, ты был неплохим малым и умрешь счастливым сразу, как увидишь в своей постели голого Кристофа-мать-его-Шнайдера. Он только отмахнулся, неспешно отходя к столику с бутылками воды, точно также медленно беря одну в руки и делая несколько жадных глотков. Рихард будто акулой в прошлой жизни был: те чуяли каплю крови за сколько то там километров, а Рихард с потрясающей точностью попадал накрашенным ногтем в очередную интригу. Лучше бы ему было свалить от греха подальше в душевую — и дать Паулю потянуть время настолько, насколько это возможно. Точно ведь разговоры пойдут, если он встанет в стойку, как охотничий пес, и похвастается стояком, едва завидев Шнайдера под струями воды? — Не переживай, Пауль. Это у него больше среднего, а не у тебя маленький. Хотя… Я бы не брался утверждать со всей уверенностью. Пошлю ему воздушный поцелуй от твоего имени. Пауль удержался от ревнивого, прожигающего насквозь взгляда только потому, что немного воды попало не в то горло, и Рихард, с полотенцем на плечах, успел проскользнуть в душевую к Шнайдеру, не запнувшись о чужой гнев. Наверно, это было даже к лучшему. Пока Шнайдер помоется и натянет хотя бы трусы, у Пауля было немного времени успокоиться и собраться с мыслями. Все равно все получилось не так. По-другому, не как Пауль планировал и хотел. После возвращения из клуба они поужинали — вдвоем — в ресторане отеля, поднялись на свой этаж, и лифт при этом ехал так медленно, что Пауль уже даже начал прокручивать в голове картины того, что он мог бы делать со Шнайдером, вздумай они застрять в этом лифте между этажей. Шнайдер даже потрудился расчесать волосы после душа, и Пауль долго медитировал взглядом на черные тугие завитки и отблески приглушенного света в них, пока его со смешком не толкнули ногой под столом. «Палишь нас», — едва размыкая озорно подрагивающие губы шепнул Шнайдер, а затем, помедлив, накрыл ладонь Пауля, покоящуюся на столе, своей, невесомо погладив кожу. Жест был мимолетный, как будто случайный, но после адекватность отказала окончательно. Пауль будто упал в море из ваты: пропали звуки, мозгу не хватало кислорода, и все проносилось как в тумане. Шнайдер бросал через стол долгие взгляды, и в них Паулю чудилась удушливая тьма, черный вязкий мазут, липко затем стекающий по коже. Еду получалось глотать только по причине отчаянно пустующего желудка — аппетит в Пауле играл совершенно другой, и даже вилка в пальцах подрагивала, пока он не положил ее резким жестом обратно на тарелку и не уставился на Шнайдера прямо, без увиливаний. А тот… Самодовольно улыбнулся. Пауль настолько опешил, что не отреагировал даже тогда, когда уже перед самым выходом из лифта Шнайдер, стоявший позади, надолго прижался носом ему куда-то под ухо, обдал теплым дыханием, а напоследок коротко поцеловал. Горячие губы почти обожгли, замелькали мысли: «камера в лифте, в коридоре может кто-то быть, нас увидят и поползут слухи», но сделать Пауль ничего не смог и не успел. По коже поползли мурашки от этого подразнивания, в паху заныло, а Шнайдер уже выскользнул из кабины и, по дороге доставая ключ-карту из кармана, спешил открыть дверь в номер. Он ухмылялся уже в открытую, не прятался за стыдливо опущенными ресницами или смущением, которым пользовался так умело тогда, когда было надо. Паулю следовало бы встряхнуться, взять себя в руки, показать нахалу, кто здесь главный, но как только он ступил в коридор — сильные руки уперлись в плечи, вжимая в стену. Шнайдер навалился: высокий, не терпящий сопротивления, пахнущий уже не дезодорантом, не потом, а странно-сладким ароматом парфюма, и Пауля расплющило о прохладный бетон так, что мысли сопротивляться даже не мелькнуло. Несмело он поднял руки, пробираясь пальцами за ворот футболки Шнайдера, поглаживая напряженную шею и спину, пока покорно раскрывал рот для требовательного поцелуя. Что-то шло не так, совершенно не по плану, составленному Паулем, но, приоткрывая иногда веки, он мог видеть трепещущие ресницы, и красивые черты лица, ладонями мог чувствовать хорошо сложенное тело, вдавившее его в стену — и все отходило на второй план. Все, кроме Шнайдера. Они разомкнули поцелуй, уставились друг на друга чуть испуганно. Свет, падающий с потолка, очерчивал скулы Шнайдера, бросал тени от ресниц на щеки, и Пауль, завороженный, потянулся пальцами к его лицу в желании прикоснуться к гладкой коже. Было так странно осознавать, что Шнайдер был сейчас здесь, с ним, что вжимал колено Паулю между ног, что жался сразу весь — такой горячий, и приятно пахнущий, и раздувающий ноздри от накатывающего возбуждения, что растерянность окутала вуалью и отрезала от внешнего мира. Шнайдер? Здесь? Так странно… Пауль даже задумался, а стоит ли ему прикасаться к красивому лицу — может ведь быть так, что все растает, как прекрасное видение, мираж, и Пауль останется ни с чем? Все события прошедших недель теперь начали восприниматься прекрасным сном, ведь только во сне может все получаться так ладно, так… в пользу самого Пауля. Вдруг, реальность была иной? «Реальность» перехватила его ладонь, нерешительно замершую над самой кожей, сдавила и поднесла ко рту. Медленно, показательно, Шнайдер провел кончиком языка по одному из пальцев Пауля, а затем прижал губы к подушечке, неотрывно при этом смотря в глаза. — Все в порядке? Ты как будто передумал, — негромко поинтересовался он, продолжая держать ладонь Пауля в своей, и этот жест внезапно показался чересчур интимным, сокровенным, будто Пауль и не был его достоин, будто брал сейчас то, что не могло ему принадлежать. Кому угодно, но только не ему. В голубых глазах напротив мелькнула тень растерянности, пока он медлил с ответом, и Пауль торопливо замотал головой в отрицательном жесте — на слова он сейчас способен не был. Он сдавил пальцы Шнайдера, показывая, что он здесь, он сейчас, они вместе, а затем торопливо потащил из коридора в спальню-гостиную. В большие окна заглядывали огни города, Пауль путался в ногах, совершенно не знал, что ему делать и куда деть руки и Шнайдер, помучавшись мгновение, толкнул его на кровать спиной, заставляя упасть и просто смотреть. Как опускаются тяжелые, плотные шторы, отрезая их от внешнего мира, как один за другим зажигаются прикроватные светильник и бра у зеркала напротив, заливая спальню мягким рассеянным светом, как Шнайдер задумчиво прихватывает пальцами пуговицу на ширинке своих джинсов… А затем вытягивает ее из петли из тащит вниз молнию. Пауль сглотнул. Он столько раз видел, как Шнайдер избавлялся от одежды: перед съемками клипа или концерта, после них, для фотосессий, да просто на пляже или какой-нибудь попойке — раздеваться друг перед другом им приходилось не единожды, и в этом давно не было ничего такого. Но, почему-то, не сейчас. Шнайдер помедлил, не стал тащить штаны вниз, и сейчас просто стоял поодаль, рассматривая Пауля с макушки до пяток внимательным взглядом. Пауль почти на физическом уровне ощущал, как голубые глаза ощупывают ключицы, тыкаются в ямку между ними, скользят по груди на живот и ниже, через пах к голеням и ступням. Сглотнув ком в горле Пауль мог только надеяться, что увиденное Шнайдера порадовало. Он не мог понять, что с ним происходит, откуда вдруг такая робость и неуверенность, но Шнайдер уже стащил с себя футболку: почти показательно, красуясь в рассеянном свете, разминая широкие плечи несколькими грубыми движениями, и у Пауля пропали все остатки решимости. Человек, мужчина напротив него — слишком хорош, чтобы быть правдой, чтобы согласиться быть правдой… вместе с Паулем. Не получалось уговорить себя, что к Шнайдеру можно и даже нужно прикоснуться, что он ждет ласки точно так же, как ее ждет Пауль, что они и оказались здесь вдвоем потому, что… — Ты предоставляешь мне право вести? Неожиданно, — Шнайдер усмехнулся без издевки в надежде разрядить обстановку. Медленно он двинулся в сторону Пауля: полуобнаженный, с намекающе расстегнутой и выпирающей ширинкой. Пауль впервые пожалел, что их тут было двое мужчин и совершенно ни одной женщины. Ее наличием можно было бы оправдать какую-то пошляцкую бутылку шампанского, а промочить рот он сейчас бы не отказался. Шнайдер сел рядом на кровать, подумав, перекинул ногу через бедра Пауля, пристраиваясь сверху и позволяя рассматривать себя, вцепиться в свои колени, как в единственную существующую в мире точку опоры. — Я просто… Вспомнил кое-что, о чем не должен был, — выпалил Пауль, напряженно следя за лицом Шнайдера, но вопреки всем опасениям голубые глаза так и остались лучиться теплом и беззлобным лукавством. — Оу… Ясно. Шнайдер, будто издеваясь, взял ладонь Пауля в свою и потянул к своему паху, позволяя нырнуть пальцами под джинсу, почувствовать уже вполне твердый член. Комнату наполняло, казалось, только сбившееся дыхание Пауля, и он стыдливо встряхнул головой. Как загнанный заяц, честное слово, но… Но член Шнайдера в руке — горячий и твердый — не способствовал успокоению. В паху потянуло, Пауль заерзал, но что сказать так и не нашелся. — Тогда ты был не в пример настойчивее и смелее. Пальцами Шнайдер пробежался по петелькам на рубашке Пауля, высвобождая маленькие пуговички, стягивая с плеч ненужную ткань. Пауль приподнялся, стараясь не упустить ни единого мгновения, ни единого миллиметра голой кожи человека напротив. Шнайдер приковывал взгляд и Пауль словил себя на том, что готов точно так, как влюбленный подросток, гладить пальцами везде, где позволят, прикасаться к небольшим соскам, к бороздке на груди, щекотать ребра у подмышек и покрывать все увиденное поцелуями. Мысль была наполнена удушливой нежностью, почти одержимостью, и даже не получилось вовремя среагировать, когда Шнайдер толкнул его в бедра ладонями, призывая приподнять таз и дать стащить брюки. — Все придется делать самому, а, Паульхен? — явно в намеке на то, как часто сам Пауль повторял подобную фразу, критикуя стиль или темп игры, протянул Шнайдер, но в его голосе не слышалось укора или насмешки. Что ответить Пауль не нашелся, зато смог выдавить себя себя другие слова — впервые за все время, что они были здесь. — Почему я уже голый, а ты еще до сих пор одет? Не спеша отвечать, Шнайдер навис над ним сверху. Его широкая ладонь зашарила по животу и паху Пауля, цепляя крепчающий член, волоски на лобке, яйца, поглаживая бедра и теплый ствол. Вторая рука пощекотала Пауля за ухом, как пса, и от этого жеста, внезапно, остро прострелило в мошонке. — Потому что я боюсь, что ты в любой момент можешь передумать. Не хочу… — он мотнул головой, заставив кудряшки подпрыгнуть, и Пауль почувствовал, что улыбается глупо и счастливо, рассматривая черное буйство волос на чужой голове. — Не хочу что-то себе обещать, а потом… — Я не сбегу. Не передумаю. Я… Просто не верю, что все это происходит. И если это сон или горячечный бред — я полон настойчивости сохранить его как можно дольше. Они еще один раз встретились взглядами. Шнайдер смотрел пытливо, пронзающе, будто решал для себя, можно ли сейчас — и впредь, на многие года вперед — доверять Паулю, а затем медленно, неотвратимо потянулся губами к его лицу. Вжался где-то под линией челюсти, обдав горячим дыханием, сжал до боли в руках и на грани слышимости выдохнул: — Это не сон и не бред. Так что сейчас я сниму с себя джинсы, а потом мы займемся сексом — как пара, как двое педиков, наконец-то осмелившихся друг другу признаться и создать прекрасную гомогейскую ячейку общества. Пауль наконец-то запустил жадные пальцы в слегка спутанные, гладкие кудри у Шнайдера на макушке и легко рассмеялся, разом отпуская напряжение и страхи. Уже не важно было, чем они займутся. Они прижимались друг к другу, он чувствовал Шнайдера на себе и собой — и это было главное. — Я расспросил старых знакомых… Нужна подготовка, — почти не запнувшись от стыдливости, сообщил он, и Шнайдер согласно промычал в ответ, исследуя языком шею Пауля, а руками — ребра и бока. — Я тоже самое прочитал в интернете. Поэтому… Нехотя он скатился в сторону, завозился ужом на постели, стаскивая с себя джинсы. Не вытерпев, Пауль приподнялся следом, садясь рядом и кладя ладонь на член Шнайдера, очертания которого прекрасно виднелись сквозь тонкую хлопковую ткань. Сжав пальцы, Пауль, дразня, провел рукой, прослеживая длину и форму, и Шнайдер торопливо повалил его обратно, прижимаясь уже кожа к коже. Так было куда лучше, и, раскрывая рот под быстрые, иссушающие поцелуи, Пауль разомкнул ноги, позволяя одному из бедер Шнайдера расположиться между ними. Сцеплены, связаны, вместе — наконец-то. — Поэтому что? — выдохнул он, когда появилась возможность. Они уже успели вцепиться ладонями в члены друг друга, и думалось с трудом. В паху пульсировало и тянуло, жар расходился вверх по позвоночнику и голова будто отключалась от перегрузки. Видел Пауль только голубые глаза и ставшие более яркими, влажно блестевшие губы, которые он никак не мог перестать целовать. — Поэтому обойдемся без проникновения. Это долго и сложно, и мы оба не в том состоянии, чтобы… — Шнайдер мотнул головой, стараясь отбросить со лба повлажневшую прядь волос. Руками он придерживал колени Пауля разведенными, осматривал по хозяйски живот и налитый кровью член с каплей смазки на головке, отстраненно улыбаясь. — Чтобы долго и взвешенно экспериментировать. Все еще хочешь… Чтобы все делал я? Пауль растерянно хлопнул глазами. Наверно, будь он в другом состоянии — непременно понял бы, что именно Шнайдер имеет в виду. Но в голове не осталось ничего, кроме похоти, желания вылизать длинную шею в испарине и сомкнуть зубы на выпирающей косточке на плече Шнайдера, поэтому Пауль только мотнул головой и потянул того к себе, обхватив руками за широкие плечи. — Мне плевать, кто поведет. Поцелуй меня — и давай кончим уже. Шнайдер, наклонившись, рассмеялся ему в губы, пристраиваясь между бедер. От позы, которую Паулю пришлось принять, тянуло открытостью и стыдом, сладким ядом бежавшим по венам, но все сомнения отошли на второй план, когда Шнайдер двинул тазом, заставляя их члены соприкасаться и тереться друг о друга. И еще раз. И еще. Сильные руки до боли сжимали колени Пауля, сквозь раскрытые губы Шнайдера вырывалось шумное, горячее дыхание — Пауль не мог отвести от него глаз. Мерным, ровным темпом из него вынимали душу, в паху все горело от желания кончить, Пауль запрокидывал голову и вибрировал горлом от наслаждения. В какой-то момент, не удержавшись, он обхватил рукой их члены, усиливая трение, контакт, а Шнайдер полу-устало навалился, сдавил до боли в ребрах, выжимая остатки воздуха из легких, и тихо бросил охрипшим неслушающимся голосом: — А будешь так стонать, когда мы все же трахнемся по-настоящему? Свой ответ Пауль не помнил. Вряд ли он был в состоянии говорить: острая вспышка удовольствия до боли пронзила пах, и он застонал почти удивленно, чувствуя, как на живот льется сперма. Не только его. Шнайдер, все еще нависая, смотрел вниз, на их члены, маня взгляд темной макушкой, а затем утомленно прижался лбом к груди Пауля и обмяк, прижимая к постели всем своим весом. Было так пусто в голове и яйцах, так хорошо, что Пауль промолчал без всяких сожалений. Пальцами зарывшись в мягкие кудри, чувствуя, как торопливо и мощно бьется сердце Шнайдера, понимая, что нужно поскорее чем-то вытереть сперму с живота — свою и чужую, он поймал себя на мысли, что… Теперь они точно вместе.