Ромашки

Во все дни с ней цвели ромашки. А с неба на землю сыпались звёзды, сыпались кометы. И я выходила во двор, ловила последний белый лепесток и загадывала, чтобы она любила. Чтобы наши взгляды снова встретились, а её воздушное, как зефир, платье навечно осталось на изнанке моих век. Я была маленькой и глупой. Мне было одиннадцать — и я была влюблена с такой силой, с какой грешники падают на колени. С какой ныряют спасать любимых те, кто в жизни плавать не умел. Меня тоже так и не научили плавать, но я правда шагнула бы с моста за ней. - У тебя красивые глаза, — говорила она, улыбаясь. У меня не было оружия против неё: она была в моих снах, моей школе и моей голове. Она была абсолютно везде. И я даже не думала, что может быть иначе. Смирилась. Жила с ней в своих мыслях, бегала от реальности. А она жила в соседнем подъезде и делала замечания так, что крышу сносило ещё больше. И там, через сдвиги и трещины, виднелось небо, которое продолжало держаться. Которое не верило, что такие, как она, вообще существуют. А она ведь существовала. Назло всем она больше, чем просто была в этом городе. Его улицы были пропитаны её ванильным ароматом. Его стены отражали звуки её шагов и голос, отправляющий прочь, за грани разумного, объяснимого, земного. Я целовала ей руки, но город этого не видел. Она смеялась, и он аплодировал ей стоя. Он обнимал её неприкрытые плечи и завивал каштановые волосы в кудри. Она то бледнела, то смущалась, розовея. Он лелеял её, как лучшее своё дитя. И моя душа так близка была к тому, чтобы покинуть тело в поисках хоть каких-то маяков. Каких-то адресов, как добраться. Как достучаться до её сердца. Как приклеить к ней себя раз и навсегда. Она знала меня детально, точечно. Говорила со мной, когда я имела неосторожность задержать на ней взгляд. Когда через пустой двор было не до кого докричаться. Она звала меня по имени и говорила, что ей нравится оно. Мне нравилась она вся. И в этом была наша большая проблема — мы не совпадали. × Она постоянно крутилась у зеркала. Примеряла то юбку в клетку, то платье с ромашками. Она пахла летом и любовью. Я знала, какие тонкие она носит запястья и почему иногда закусывает до боли губы. - Чёрт возьми, выпускной уже через неделю, — вздыхала она с какой-то киношной безнадёгой. Мне оставалась неделя с ней. А между нами были всё те же три года, которые пустили нас под откос. И печальнее меня персонажа было найти тогда практически невозможно. Она говорила, что наступит завтра и точно будет легче, чем сегодня. И завтра каждый раз наступало, но каждый раз мы были не вдвоём. Сквозь расстояния я обнимала её, утыкаясь носом в свою подушку. Я танцевала одна, кружилась по комнате в сумасшедшем, дурманящем, отбирающем силы ритме. А она танцевала, держа за руку одноклассника. Звуки вальса разносились на весь актовый зал. Она вдыхала аромат роз и последних школьных коридоров. Она уходила, а я не могла её остановить. Она звонила вечерами, молчала, иногда говорила о наболевшем. Я сидела над геометрией и ни слова не понимала. Не понимала её. А с геометрией дружила крепче, чем безумным может показаться. Я боролась с собой каждый вечер, отправляясь в кровать. Догорала и засыпала с её именем на губах. А она снова и снова уходила. Обнимая букет полевых ромашек, уезжала на городском автобусе на другой конец планеты. Переезжала в другую Вселенную. Я держала её руки с кольцами и не плакала. Она научила меня не плакать, надевать бронежилет и казаться чуть более холодной, чем её руки. Она всегда мёрзла. Но была красива, как зима. Как полёт в космос. Как сигарета, которую я впервые попробовала в шестнадцать, когда она не приехала на каникулы. Когда не ответила на первый, второй и третий звонки. Когда мы в очередной раз не совпали. × Её звонки будили среди ночи. Я садилась на кровати, сгребала с неба луну и говорила с ней до рассвета. Она рассуждала о ромашковом чае и детях. Я зевала. Мне так хотелось спать и так хотелось жить, слушая её голос. Она была прямо в окне напротив, но не вставала там на фоне включенного света. И я не видела её силуэт почти целую вечность. Она шептала в трубку, что любит меня до хруста в рёбрах. Я знала, что рёбра не должны хрустеть, но чувствовала то же самое. Непреодолимое желание поцеловать её во все родинки и запустить по реке корабль наших отношений. А у неё уже были другие отношения. - Я не ожидала, что он сделает мне предложение, — спокойным, ровным тоном вставляла она где-то между вздохами. Я представляла её в свадебном платье. Представляла её, парящую в свадебном танце над темнотой зала. Меня убивала мысль о том, какое приглашение она вышлет мне. И мне не хотелось разговаривать с ней. Хотелось бросить трубку и снова лечь головой на конспекты по матанализу. Учёба мне не давалась, любовь мне не давалась. Жизнь плавилась у меня под пальцами. Ощущения её кожи под пальцами больше не было. Я перелистывала страницы старых учебников и ни о чём не думала. В её день рождения падали листья, падал снег. Я выдыхала, не вдыхая. Курила у корпуса и повторяла, какие графики лучше применить к нашей жизни, а какие — к виску, чтобы больше никогда не оклематься. Я не пила, но курила. Мне было можно, мне было двадцать. Поэтому я курила у самых дверей, у всех на виду, надеясь, что это поможет. Она ругалась. Ругалась громко и не стеснялась того, что её видно. Видно рядом со мной. У неё были ромашки на обоях. У неё были ромашки на чашках. Или у него. Они оба любили ромашки. А я любила её так, что целовала у него на глазах. Она тогда улыбалась. И улыбалась каждый раз, когда он видел меня с ней. Когда она прижималась, запускала свои холодные руки под мою футболку, когда искусывала ключицы. Иногда я просто не понимала и её, и его. Мне казалось, что я всё придумала. Ведь не бывает так, что мы вот так взяли и совпали. Совпали под проливным дождём, в её спальне, в моей общаге, в каком-то обшарпанном подъезде, где к стенам страшно прикасаться. Совпали губами без «стоп-стоп» и «я не готова». × Она губами спускалась ниже. Я чувствовала её везде, будто она была воздухом. Кислородом. Стоны срывались с губ и падали вниз, на пол, где была брошена одежда. Она с силой сжимала мою кожу, я с силой впивалась в её волосы. Направляла её движения. И она поддавалась, соглашалась на мои правила. Она была эпицентром, сосредоточением моего удовольствия. Она была то резка, то спокойна. То груба, то нежна. Она была моим первым и последним разом. Её руки порхали по животу, вырисовывали узоры. Её губы целовали везде, где было можно и нельзя. Я проваливалась в неё. Я двигалась с ней в одном ритме, срывала самые глубокие толчки с её пальцев. Ловила её стоны и вбирала их в себя. Она прижимала меня к кровати, заставляла стискивать простыню, одеяло, собственную голову, когда она была ещё настойчивее во мне. - Не забывай дышать, — успевала сказать она, а потом снова спускалась ниже. Я теряла себя. Мне сносило голову. От ощущения её тела на мне. От ощущения её движений во мне. От ощущения того, что мы можем слиться в одно целое и никто никогда нас не достанет. Она дышала тяжело, я не могла даже глаз открыть. Ресницы дрожали, капли пота на ресницах дрожали. А от неё безумно пахло ромашками. И в голове моей, когда она прикоснулась ко мне в последний раз, рассыпались ромашки. А потом я уронила весь этот букет на влажную подушку. Она упала рядом, целуя грудь. Улыбаясь, обдавая обнажённую кожу дыханием. Мне было с ней спокойно. Я чувствовала себя с ней под самой надёжной защитой. Она снова в наших отношениях была старше, мудрее, опытнее. Она брала меня за руку, вела по этому извилистому пути туда, где обязательно будет хорошо. Она показала мне такой огромный красочный мир любви и ласки. Она не отпускала меня. Обнимала со всей силы. Её горячее тело было частью меня, и она наслаждалась этим. У неё были эти странные порывы: она опрокидывала меня на лопатки, смотрела долго в глаза, целовала мимо губ, позволяла прикосновениям быть совершенно откровенными, если было куда откровеннее. Она хваталась за меня, как за последний счастливый лепесток, за последнюю строфу самого талантливого стихотворения. Казалось, ей в обычной жизни не хватает сказки, не хватает взрывов. И она каждый раз закладывала бомбу в меня, чтобы я рванула, осыпаясь на её плечи. Мне же в мои двадцать пять хватало всего, потому что у меня была она, доводящая до блаженства, и мы с ней совпадали по всем прикосновениям. × - Мне кажется, тебе тоже пора замуж. У меня есть кандидат, — говорила она над кружкой ароматного кофе, который не переносила. Она приходила всё чаще. Приносила с собой морозы улицы и запах домашней выпечки. Я понимала её без слов: мы направлялись в спальню, потом долго курили на балконе, затем нервно высиживали минуты на кухне. Она боялась с головой уходить в работу, поэтому с головой уходила в меня. Я почти уже не воспринимала реальность без неё. Она приходила почти каждый день. Я забывала с ней своё имя. И наше время замедлялось, деля нас на доли и четверти. Она смеялась, не понимала, зачем вообще кого-то делить. А потом в ванной, еле сдерживая стоны, клятвенно обещала мужу по телефону, что будет не позже полуночи. Он дарил ей ромашки на годовщину, приносил дочке шоколадки по вечерам. Она днями и ночами зависала со мной, а он всё понимал. В утопающих в снегу улицах была своя романтика, но она так ждала лета. Она ждала каникул, отпуска. Ждала, когда же наконец всё вокруг раз и навсегда оттает. Только ей это бы не помогло — её холодные руки так и остались навечно холодными. А сердце, покрытое плёнкой инея, практически перестало трепетать. Она двигалась по темноте на ощупь. Протягивала руки, надеясь попасть в цель, но натыкалась на препятствие и завывала на луну. Я хотела ей помочь. А она не могла найти себе места. Позже всё вставало на свои места — она плакала в трубку, плакала в плечо. Она и он ждали второго ребёнка. Я обнимала её, а она думала, что я остаюсь какая-то непристроенная. Мне было почти тридцать лет, а у меня были только строчки в резюме, никотиновая зависимость и букеты ромашек, которые я покупала сама для себя. Ей хотелось, чтобы у меня была семья. Хотелось, чтобы были муж и дети. А мне хотелось её. До безумия. Хотелось отменить её брак, её детей, её работу. Хотелось отмотать время назад, чтобы у нас было только её воздушное, как зефир, платье, и чтобы мы опять, пожалуйста, совпали. × Она обнимала меня за талию аккуратно, боясь помять шёлковую ткань. Она улыбалась мне со всей искренностью и трепетом, которые в её глазах никто никогда не видел. Я в отражении зеркала внимательно смотрела на неё и узнавала. Узнавала её руки, её губы, её тело. Всё то, что заставило меня тогда стоять там и говорить «да». Он держал меня за руку, а обнажёнными лопатками я чувствовала её взгляд. Она не отрывалась от меня, не заботясь, что её поймают с поличным. Была ли она довольна собой? Была. Она была довольна тем, что познакомила меня с ним, пристроила, как говорила сама, меня. Я чувствовала себя в её руках вещью. Но была так зависима, что не нашла в себе сил отказаться. - Мы навсегда останемся друг у друга. Это просто маленькое прикрытие. Спектакль, — безупречно красиво говорила она, протягивая мне букет ромашек. Она сама выбирала мне букет, платье, мужа. Она сама, своими руками организовала величайший в нашей жизни фарс. Ей было важно, что о нас подумают, если мы не потанцуем под дудку общественности. Мне было противно от самой себя, когда он до меня дотрагивался. Раз за разом я заставляла её смывать его прикосновения с меня. И она подчинялась. Раз за разом она накрывала меня собой, унося все прежние ощущения. Раз за разом она доказывала, что всегда будет рядом. Я любила её. Мне было чуть больше тридцати, а я любила её так, как сраный подросток был бы не в состоянии любить. И я играла по её просьбе любую роль, лишь бы ночью встретиться с ней под одним небом и одеялом. Психолог мне говорил, что у нас была созависимость. Я считала, что мы просто по жизни окончательно совпали.