Просто царапина

      Она пришла под покровом ночи, когда казалось, что уже не вернётся. Глин плакал. Солнышко пыталась его утешить, но и сама с трудом сдерживала слёзы. Его металлические протезы сейчас стояли в углу, возле камина, и с кресла свисали безжизненные культяпки. Ореола смотрела прямо на них. На эти чертовы куски плоти. Глин лишился ног пару лет назад, и все равно каждый из драконят вспоминал об этом с содроганием. А тут ещё и новая травма — стрельба средь бела дня, когда Рыцари, ничего не подозревая, заперлись в зале для обсуждения насущного.       Ореола спрятала глаза за потными ладонями. Поленья, охваченные огнём, трещали, как кости от удара топора. Она не поддавалась панике, её плечи не тряслись, ноги не немели, лицо не дергалось, как в предсмертных конвульсиях. Просто вспотели руки.       Час назад им сообщили о взрыве.       Там была Цунами.       А потом она вернулась, и Ореола подхватила её едва дышащее тело, а Солнышко освободила помещение. Глин дополз до своих протезов, надел и стал помогать. Кровь была повсюду. Ореола не могла определить только чья.       — Ори… — шептала Цунами. Некогда серые волосы стали почти чёрными от сажи, щеки стали пунцовыми и шершавыми. С них слоями сползала кожа, но это были лишь легкие ожоги. Страшнее всего дела обстояли на спине. — Мы их убили… мы смогли… я… я…       — Тссс…       — Нам уйти?       Ореола вытряхнула на стол содержимое аптечки, все до последнего бинта. Её потные ладони теперь тряслись, и из них вываливались иглы, ножницы и пузырьки. Она остановилась. Уперлась руками в стену. Повернулась к Цунами, которую Глин заботливо переложил на кровать и ножом разрезал лохмотья одежды.       — Да. Думаю, вы сейчас нужнее… в другом месте, — кивнула радужная и добавила поспешно. — Простите.       Солнышко поцеловала её в щеку. В её добрых зелёных глазах сквозило понимание. Затем она поцеловала Цунами и, быстро накинув куртку и шапку, вышла вместе с Глином в суровую зимнюю ночь. В сарайчике напротив они хранили зеркало, через которое прошли в этот мир, и через которое они пройдут обратно.       Ореола и Цунами остались вдвоём.       — Сядь, — приказала она, и морская со стоном подчинилась. Ореола стянула с неё остатки верха, точнее, сорвала, вызвав у пациентки тихий вскрик. Цунами сжала края кровати так сильно, точно хотела сломать пальцы. Оттуда, из её кроваво-красной и чёрной спины торчали мелкие кусочки камня. Рваные, уродливые раны ещё сочились рубиновым соком. И гноем… гноем… — Черт!       — Мы победили, Ори, — повторила Цунами. И хоть Ореола не видела её лица, была уверена, что она улыбается. — Мы их грохнули, — а потом она заплакала, мешая девушке вытаскивать осколки. — Ори… я…       Ореола больше не сдерживала слёзы. Она осторожно обхватила её тело, уткнувшись губами в затылок, и заплакала вместе с ней.       — Не мешай… — надтреснутым голосом говорила радужная. — Я должна… должна… вытащить…       Цунами всхлипнула.       Постепенно они обе успокоились.       — Это просто царапина.       — Просто царапина?       Цунами выгнулась, будто её ударили током, и тяжело задышала. Пот катился с лица, стекал по шее и останавливался на плечах. Ореола гладила её, успокаивая, и снова бралась за иголку. Она сшивала живую плоть, а обгоревшую и мертвую безжалостно срезала. Смазывала то, что можно спасти. Целовала целые участки, чтобы Цунами чувствовала — она не одна.       Старательно отодвигая непрошеные мысли на задворки сознания, девушка резала, сшивала и снова резала. Подобные операции стоит проводить под анестезией. Подобные травмы обычно доводят до смерти. Но ни одно из правил не работали, как должно.       Пот катился и с лица Ореолы. Она пинцетом вытащила тонкий, увитый трещинами кусок чёрного стекла и чуть трясущейся рукой уронила на подушку. Все постельное белье пропиталось кровью и грязью.       — Последнее… да, кажется, это все, — девушка провела пальцами по спине возлюбленной, вызвав у той приятную дрожь. Прикосновение Ореолы, подумала Цунами, было похоже на влажную тряпицу, которую кладут на разгоряченный лоб. — Руки?       — Обожжены самую малость. Всю волосню пламя съело, так что кожа у меня гладкая, как жопа младенца.       — Живот? Повернись.       Цунами послушно поменяла позу. Теперь она сидела лицом к лицу Ореолы. От повязок, которыми она стягивала грудь, пришлось избавиться, чтобы внимательнее осмотреть торс, хоть Цунами и заявляла, что перед почти не пострадал. Хотя как не пострадал…       Пламя прижгло ножевое ранение и скрыла старые шрамы, которыми было усеяно все тело убийцы.       И наконец Ореола решила расспросить подробнее о случившемся. Цунами рассказала обо всем без утайки, и услышанное…       С виду Ореола осталась такой же беспристрастной, но в глубине души она испытывала такую же боль, как Цунами, только в этой боли не было ликования, которое изображала морская. Бешенство подкатывало к горлу и испарялось, когда Цунами находила в себе силы продолжить. Зачем? Дура, зачем ты в это полезла?       — Песчаная Буря дала мне фору, — закончила она, и маленькая горячая слеза очертила её щеку. — Она достала гранату, ту, которую мы до этого украли из лаборатории. Она её даже не кинула. Просто включила уже в руке… и… и…       Будто сама присутствуя на Оксфордском мосту, в ночь с тринадцатого по четырнадцатое февраля, Ореола видела, как отважная девушка-Рыцарь подрывает себя вместе с оппонентами — беглыми преступниками, один из которых был замешан в недавнем правительственном перевороте.       — Я спрыгнула с моста, да только огонь меня все равно задел. Помню, как шлёпнулась в воду. Как доплыла до берега и там вдруг подумала: «Сейчас точно умру». Я так нервничала, что жабры не сработали . Но мы победили… Ори, мы их прикончили. Отомстили. Я должна была это сделать, понимаешь? А иначе… это несправедливо! Фитц убил Огнезвезда. И он обязан был за это ответить. И ответил!       Ореола содрогнулась. Фитц… наставник Цунами. Королевский убийцы. Теперь ясно, откуда у неё это уродливое, отвратительно пахнущее «пятно», откуда длинные полосы, которые мог бы оставить очень умелый мясник. Фитц, заменивший Цунами отца, пролил её кровь. А до этого — она его. Мысли уносили Ореолу все дальше, и вот девушка вспомнила о Братстве и великом походе, вспомнила об их первом Рождестве, проведённом в этих стенах. Маленькая хижина посреди вечной мерзлоты. А в вечной мерзлоте — поражающее своим великолепием зелено-желтая радуга, сотканная из лоскутов космической материи. Северное сияние.       Цунами могла не вернуться. Три луны, если бы она не выплыла, если бы не встала с того берега, если бы не успела спрыгнуть с моста?       Дыхание перехватило. Ореола отвернулась, хлестнув девушку волосами по лицу, и погладила виски.       — Сука… — выругалась она. — Епт твою…       Зарычала.       — Ты… безрассудная… жестокая…       Цунами хрипло рассмеялась и, обняв Ореолу, уткнулась носом в её мокрую шею. Она стиснула возлюбленную в крепких объятиях и не выпускала. Возможно, подумала о том же «если бы» и испугалась — вдруг это предсмертный сон? Ореола прижалась к её обнаженной груди и почувствовала, как бешено бьется сердце в своей клетке, как птица. Обе плакали, но тихо, даже бесшумно.       За окном выла вьюга. Она говорила голосами умерших: «Мы придём за вами. Мы придём за всеми вами…». Она говорила голосами тех, о ком девушки скучали, и в неразборчивом гомоне Ореола ясно услышала Звездокрыла.       Осторожно поцеловав любимые искусанные губы, девушка посмотрела в глаза Цунами: там, в изумрудных вихрях, метались страх, сомнения и страдание — отражение пережитых событий.       — Валар Моргулис, — ответила на мысли Ореолы Цунами и прильнула к её рту, как утопающий хватается за воздух. Её пальцы скользнули по пунцовой от смущения щеке, а поцелуй обжег, как если бы в этих губах сохранились искры минувшего пожара. — Все люди смертны…       — Не пугай больше, — прошептала радужная, дрожа. — Прошу тебя. Мне казалось, я с ума сойду.       — Ухты! Ваше Величество беспокоилось обо мне? — присвистнула Цунами. — Будет чем похвастаться друзьям.       «Если они ещё останутся», — подумали они одновременно. Но Ореола натянуто, через силу улыбнулась. Хотелось верить, что худшее позади и дальше будет лучше. Ореола могла бы так сказать, окажись лгуньей.       — Обещай, — потребовала она, чувствуя нужду в этом обещании: Цунами перестанет рисковать, и тогда друзья перестанут беспокоиться.       — Обещаю, — легко согласилась морская. Ореола молилась, чтобы эта ложь стала правдой. Также глупо надеяться, что посреди зимы настанет лето, а мёртвый поднимется из могилы как ни в чем не бывало. И она кивнула вранью. Быть может, оно превратится в правду, и Цунами сдержит слово. Когда-нибудь.

***

      Трещал камин. Пел мороз за стенами уютной хижины. Две девушки, переплетя пальцы, лежали в обнимку. Реликты вне времени и пространства. Рыцари, которые поклялись в верности своему рыжеволосому Королю Фениксу, но которые не уберегли его от страшной участи. Его голову, подобно пшенице в поле, снес меч окаянный (коса госпожи Смерти). Его кровь окропила ступени. Его потускневшие глаза цвета самых ярких изумрудов безучастно взирали на собравшихся подданных. За пропитанные кровью волосы, помнила Ореола, голову держала рука крупного широкоплечего мужчины. Он был из тех, с кем в здравом уме не станешь искать встречи в бою.       Иней расцеловал стекло. Ничего, кроме белого узора, не было видно. Они пытались присмотреться, щурились, Цунами даже предложила выйти на улицу и протереть окна, но Ореола запретила. Холодно, мол, ещё простудишься.       Обе были обнаженные. И обе радовались, что прогнали Солнышко и Глина. Каким крохам они радовались в последний год! Капельке уединения и наслаждению, которое изредка то уединение сопровождало.       Цунами вдохнула запах чужой кожи и плотнее прижала к себе Ореолу, чтобы чувствовать, чувствовать её каждой клеточкой. Рыдание рвалось в лёгких. Нет, не сейчас…       Уткнулась лицом в плечо. Вздрогнула.       Вспышка.       — Цунами!       Она обернулась. Роскошные палевые волосы, сбитые в жуткие колтуны, тёмные круги под бледно-зелёными глазами, ручейки крови, стекавшие со скулы, осветили синие вспышки с неба. Это полицейские дирижабли кружили над ними, подобно стервятникам. В руке Песчаная Буря сжимала гранату. Фитц полз к ней. Арья, прислонившаяся к бортику, визгливо плакала, выдирая из живота длинный кинжал, всаженный в неё Цунами.       С её губ сорвалось слово: «Прыгай». Ни «До встречи на небе, друзья», ни её излюбленное «Гудбай, Америка». Только приказ, которому нельзя не подчиниться.       Ореола проснулась от того, что любимая морская хныкала, как маленький ребёнок.       — Все болит, — шептала Цунами. — Каждая мышца, каждая рана. Я тут вспомнила шрам на спине Фитца. Он говорил, что нет ничего отвратительнее, чем наконечник стрелы предательски близко к позвоночнику. Я думала, что понимаю. А по-настоящему поняла сейчас. Тот шрам и все прочие напоминали о себе до конца жизни.       Ореола вспомнила свой случай со стрелой, которая прочесала спину, оцарапав кожу, и ещё случай, когда ледяной меч Иного чуть не окончил её земной путь. Тут же заныла лодыжка. Она подвернула её в плену, сидя в камере и бессмысленно пытаясь выломать дверь. Тогда же Глин лишился ног. И вообще все пошло под откос.       — Так и должно быть, — произнесла она. — Эта боль, как скорбь, будет сопровождать тебя везде, в каждой битве и в мирное утро.       — Да. Ты права.       Цунами уставилась на Ореолу, она — на неё. Потом они поцеловались, и пока их губы касались друг друга, а тела были едины, она, Ореола, подумала, что и сама веяно врет. Иногда эта боль, как скорбь, как война, живет у тебя в голове. Она не сливается с реальностью, как северное сияние и миры, что оно отражает. Она часть твоей сущности. И ты не можешь с этим смириться.