яркость

Чу Ваньнин замирает, рассматривая серое с белыми проблесками небо сквозь очертания белёсых лепестков яблони. В детстве ему думалось — несправедливо это всё. Лишать простых людей цветов в угоду какому-то предназначению. Покрывать всю жизнь серой пеленою, чтобы человек по обоим царствам рыскал в поисках своей родственной души — а потом случайно разминулся с ней на пороге ресторана. Да и если встретятся они, поболтают под звёздами час-другой, а потом поймут, что ничего, кроме цветов, они от другого и не получат? В чём родственность, в чём предназначение? Бывают разве люди, сходящиеся друг с другом во всём? Существует разве человек, который останется рядом с ним? Поэтому нужно всего-то привыкнуть к миру серому, накрытому полупрозрачной тканью, в котором иногда предметы сливаются воедино и легко споткнуться о порожек. Нужно всего-то смириться, увидеть в бледных лепестках цветов собственную красоту и понять, что судьбою большей части людей суждено одиночество. Чу Ваньнин, несравненный мастер аскетизма и убеждения, привык. И всё-таки ему было хоть немного, но любопытно. Сюэ Чжэнъюн был одним из тех немногих, которым посчастливилось встретить свою судьбу. Каждый, кто задерживал взгляд на них с госпожой Ван, понимал отчётливо — вот недостижимый идеал к которому надо стремиться. Безусловное взаимопонимание, расписанное яркими красками. (Чу Ваньнину такое может только сниться; а наутро на языке будет слишком явная горечь.) — Каково это, видеть цвета? — спрашивает он однажды без предисловий и неловкости, разглядывая серую бездну неба. — Это невозможно описать, — сладко вздыхает Сюэ Чжэнъюн. — Я всё ещё помню первый миг прозрения. Меня будто… оглушило, представляешь? Я чуть прямо-таки не упал! Всё такое… совершенно новое. У тебя второе дыхание откроется, когда ты найдёшь свою родственную душу, Юйхэн. Чу Ваньнин часто вспоминает эти слова, смотря на падающие лепестки. Яркость… странное слово. Ощущения от него как от «насыщенности» — будто глаза смогут почувствовать что-то подобное вкусу сочного спелого персика. Сладость и нежность стекающего по губам сока. А потом по всему телу Чу Ваньнина пробегает дрожь — два раза подряд. В первый раз — от лёгкого прикосновения. Он решил бы, что это бабочка вздумала сесть на его свободную руку, если бы в следующую секунду не ощутил крепкую хватку пальцев и шершавость кожи. — Учитель, позаботьтесь обо мне? — сердце от этих слов сжимается то ли сладко, то ли испуганно. Во второй раз Чу Ваньнин вздрагивает от вспышки, ударившей ему прямо в глаза. На него будто одновременно обрушиваются слепота и незримый вихрь, способный сбить с ног. Он не понимает, куда смотреть и на чём задержать взгляд, когда всё взрывается светом, непохожим совершенно на белёсую муть, которая обычно врывалась в его окна. В новом мире остаются знакомые цвета: белые размытые пятна облаков, проплывающие над головой, белый вихрь лепестков, но даже он не сравним с тем, что Чу Ваньнин видел раньше. Новый мир пронизан будоражащей сладостью и яркостью. Ярче всего сияют глаза маленького мальчика перед ним — будто само солнце. Они тёмные почти до черноты, но смешаны с более мягким оттенком. Тот же оттенок щедрыми мазками лёг на его щёки и цепкие руки. — Ого! — мальчик счастливо улыбается, и сердце Чу Ваньнина замирает от смутной радости окончательно. — Я никогда такого не видел! Что произошло, учитель? Толпа вокруг, конечно же, поняла, в чём подвох и почему Бессмертный Бэйдоу так напрягся. Между рядами учеников и учителей начинают ползти шепотки, и Чу Ваньнин понимает — всё кончено. Его репутация разрушена безвозвратно. А всё потому, что родственная душа — маленький ребёнок! Чёрт бы побрал это предназначение. — Это цвета, — с хорошо скрываемым отчаянием отвечает Чу Ваньнин и сводит острые брови к переносице. Чтобы вырвать руку сил отчего-то не хватает. — Теперь ты видишь мир таким, какой он есть на самом деле. — А я думал, что мама мне просто сказки рассказывала, — доверчиво заявляет мальчик и крепче сжимает руку. — Значит, вы моя родственная душа? — Нет, — Чу Ваньнин сжимает челюсти до скрипа зубов и молится лишь о том, чтобы его уши не покраснели. — Я твой учитель. — Старейшина Юйхэн так быстро согласился! — Значит они точно родственные души! Другому бы он точно отказал! — Как замечательно, что у старейшины теперь будет такой близкий ученик! Ещё спустя мгновение он молится всем богам о том, чтобы они подарили ему глухоту. Всем остальным старейшинам лишь бы сплетни распускать! Ясное дело, что Чу Ваньнин согласился лишь потому, что иначе ему бы сказали: «ай-ай-ай, старейшина Юйхэн, нехорошо бросать родственную душу, вы ведь такой честный человек!» Или придумали бы ещё какую-нибудь ересь, чтобы заставить его взять этого ученика. Вовсе не потому что он уважает концепцию родственных душ! И точно не потому, что этот ребёнок мгновенно привлекает внимание любого, кто посмотрит на его черты лица! — Вы правда согласны? — мальчик искренне смеётся, и Чу Ваньнин чувствует, как невольно разглаживаются все недовольные морщинки на его лице. — Я очень рад! Что вы мне прикажете, учитель? Кстати, меня зовут Мо Жань. Чу Ваньнин уже не помнит совершенно, как надо обращаться с новыми учениками. Сюэ Мэн тут же решил, что будет уважать его до гроба, а Ши Мэй был примерным и послушным. Мо Жань же… с первого взгляда на лукавые ямочки всё становилось ясно. — Отпусти мою руку. — Как скажете, учитель! — и вот, снова ямочки и взгляд из-под длинных ресниц. — Я рад, что могу увидеть вас во всех цветах. Вы очень красивый. Чу Ваньнин понимает, что если продолжит стоять как истукан и выслушивать лепет этого ребёнка, то окончательно упадёт в глазах окружения — а в первую очередь в своих собственных. Оценив обстановку, он принял лучшее решение — развернуться и сбежать. Взмахнув длинными рукавами прозрачно-белых одежд, он быстрым шагом направился в сторону Павильона Алых Лотосов. Наконец-то он узнает в полной мере, что значит алый… Как назло, всё, о чём он думает, это громкое и уверенное: «Вы очень красивый». — Учитель, подождите меня! Куда вы? Мо Жань, точно глупый маленький щенок, тут же последовал за ним. Неужели придётся бежать?