Желаю счастья

      Лисицын, никакого удовольствия не испытывающий от праздного стояния под дверью чужой квартиры, ещё разок вдавливает в стену кнопку дверного звонка, прислушивается и наконец разбирает где-то вдали шаги и ещё какой-то сопутствующий шум. Словно подтверждая, что он никуда не ушёл и не собирается даже, майор нажимает ещё разок.       — Да иду я, иду, — разносится раздражённое с той стороны порога, и хозяин квартиры, судя по быстроте поворота ручки замка, что буквально через секунду после затихания шагов произошла, даже не глядя в глазок, отворяет перед незваным гостем дверь. — Костя?       — А ты кого, Галину Николаевну хотел увидеть? — вместо приветствия с серьёзностью в голосе усмехается Константин. — Ну, извиняй, старлей, — пожимает он плечами. — Полковник в министерстве, после у неё самолёт в Нижний… так что никого выше майора в навещатели не найти. Даже и не жди.       — Да я вообще никого не ждал, если честно, — переминаясь с ноги на ногу и то сжимая, то ослабляя пальцы на ручке осточертевшей уже порядком трости, признаётся Субботин. Не то, чтобы он опасается чего-то, испытывает неприязнь к товарищу майору или не желает не с кем общаться, просто визит этот оказывается для него весьма неожиданным («Хоть бы позвонил сначала», — проносится даже в голове, но, к счастью, не озвучивается вслух), а он, Лёнька, совершенно не готовым к гостям. Тем более из числа коллег.       — Зря. Коллеги вот о тебе переживают, — не замечая неловкости, продолжает Лисицын. — Апельсинчиков купили, яблок, — трясёт пакетом майор, — сладостей каких-то, ещё тут чего-то было… короче, всё для восполнения сил, поднятия настроения и скорейшего возвращения в строй.       Лёня уже собирается протянуть свободную руку, отблагодарить Лисицына за совершённый визит, ребятам попросить огромную благодарность передать, приветы, заверения о скором возвращении и распрощаться поскорее, сославшись на необходимость принять лекарства, в каком-то чересчур огромном, по его мнению, количестве выписанные, комплекс рекомендованных упражнений выполнить да или просто отзвониться родным. Но Лисицын, словно наперёд разгадав эту задумку, замечает:       — А чего мы на пороге-то стоим? Хоть бы в квартиру пустил. Чего ты, не гостеприимный хозяин? Чашечку чая бы предложил.       — Кость, я… — замявшись, начинает Субботин, но вновь оказывается опережён:       — Да ладно, — хлопает товарища по плечу Лисицын. — Понимаю я всё: неожиданно всё, потрясений столько недавно было, от таблеток, наверняка, побочки какие-то… растерялся, не сообразил. С кем не бывает?       Мистер бесцеремонность буквально отстраняет Субботина в сторону, едва ли не вынуждая того впечататься во входную дверь и провоцируя крепче прежнего сжать пальцы на старательно подобранной для удобства ручке костылька, делает несколько уверенных шагов вглубь квартиры и всё же останавливается на пороге кухни, отставив пакет с гостинцами на пол и решив разуться.       И пока майор борется со своими шнурками, Субботин успевает не только окинуть прихожую взглядом, но и заметить требующие устранения «косяки». У него несколько мгновений уходит на то, чтобы доковылять до вешалки, протянувшейся вдоль стены, снять свою куртку и спешно завесить ею другую, уж слишком приметную и узнаваемую, ветровку. На глаза попадаются ещё и кроссовки, но, во-первых, закрывать их оказывается попросту нечем, а во-вторых, старлей рассчитывает на то, что содержимое его галошницы Лисицыну не придёт в голову изучать.       Костя переступает порог кухни, чувствуя себя совершенно свободно, и Лёня, ступая с тростью на пределе своей скорости и аккуратности, проскальзывает к всё это время распахнутой настежь двери в комнату, сжимает пальцы на ручке, тянет на себя и уже в следующий миг вздрагивает от неожиданности, когда из кухни появляется Лисицын, да ещё и с явным к нему обращением:       — Чего ты тут застрял? Прячешь, что ли, чего?       У Субботина дух перехватывает. Но это лишь внутри — с наружи он держится совершенно спокойно, волнение своё пряча на пару с напряжением.       — Чего мне прятать? Иду я, — пожимает он плечами, всё же закрыв дверь в комнату, и в подтверждение своих слов делает шаг. — Не шибко быстро просто. Ты чайник ставь пока, не стесняйся. Чай, кофе — в шкафчике слева от плиты. На любой вкус — выбери, чего там тебе понравится.       Старлей оглядывается, проверяя на всякий случай, что действительно закрыл комнатную дверь, и в прихожей больше не бросается на глаза ничего подозрительное, и наконец переступает порог кухни вслед за своим неожиданным гостем. Визитёр уже во всю хозяйничает: щёлкает кнопкой включения на чайнике, расставляет на столе чашки, как раз в двойном количестве выставленные доныне у плиты, и с пристрастием вглядывается в коробочки, спрятанные за дверцей в указанном Субботиным шкафчике.       — «Доброе утро», — читает майор на одной из коробочек и задумчиво берёт её в руки. — Знакомое что-то. Картинка такая… с полями… — он раскрывает «ушки» коробочки и, поднеся её ближе, принюхивается. — Ну, точно! Аптечными какими-то травами пахнет. Я ведь помню. Юлька такой покупает порой. Стоит потом в буфете — все чего-нибудь другое предпочитают. Ты тоже, что ли, из любителей?       — Юля посоветовала, — отзывается старлей, не вдаваясь в подробности. Не говорить же в самом деле, что она сама купила этот чай и сама же поставила его на полочку в его квартире, чтобы заваривать в те дни, когда оказывается у него. Просто заехав проведать, как он тут, всё ли в порядке, помочь с готовкой или закупкой, — а это вечно отдельная война, в которой она лишней нагрузки не хочет ему позволять, а он утверждает, что лучше от голода помрёт, чем позволит ей тяжёлые сумки таскать. А порой и вовсе заночевав у него — когда после сложного дня силы покидают вдруг окончательно и бесповоротно. — Тонизирует хорошо. То, что нужно сейчас.       — Не, не моё это, — качает головой Лисицын, убирая коробочку с «аптечным чаем» обратно на полку. — Чего-чего, а вот этого травяного пристрастия я в ней за все эти годы так и не полюбил. Её привычку самой чемоданчик таскать — полюбил, стремление в самое пекло первой лезть — полюбил, а травы…       Лисицын качает головой и более не продолжает, всё своё внимание на изучении «коллекции чайных вкусов» заостряя и на собственных мыслях фокусируясь. Лёня опускается на выдвинутый стул, зная, что ни его лечащему врачу, ни Юле не понравится, что он не даёт себе передышки, и про себя отмечает, как несколько лет назад, когда он только оказался в ФЭС и впервые с Соколовой на выезд отправился, она как-то вскользь отметила, что не все такие обходительные, когда он забрал у неё чемоданчик с неизменной надписью на боку. Он сказал что-то о хороших манерах, о воспитании, она бросила: «Когда дослуживаешься до майора, галантность, видимо, снижается» и тут же переключилась на дело.       — Тебе самому-то нравится?       — Нравится, — кивает Субботин, взметнув на майора взгляд, но упершись разве что в его широкую спину. «И чай, и Соколова», — отмечает он про себя, машинально оглянувшись в сторону прихожей, где с его места прекрасно просматривается закрытая в комнату дверь.       Майор разливает по чашкам кипяток, расставляет их по столу — возле хозяина квартиры и напротив, — и всё это время ничего не говорит. Не то сказать не знает что, не то какого-то более подходящего момента для подготовленных слов поджидает, знака от кого-то свыше. Тишина не звенит, и в какой-то момент казаться начинает, что только из-за этого и не повисает в помещении напряжение, сориентироваться будто не может.       Лисицын возвращает чайник на место и, развернувшись к Субботину лицом, вернуться к столу не спешит.       — Купи пломбир и варенье малиновое, — заявляет вдруг он, в полное смятение старлея буквально с головой погружая.       — Чего? — хмурясь от непонимания, только и находится, что спросить Леонид.       — Юля любит сливочное мороженое малиновым вареньем поливать. Захочешь её порадоваться — воспользуйся этим советом. Не прогадаешь, — у Лисицына грусть с нотками безнадёжности в голосе слышится, но как-то отдалённо, умело слишком запрятанная где-то в глубине и до конца, видимо, не принятая ещё самим майором. Он смотрит куда-то в сторону от старлея, правильность собственных слов и этого визита переваривая, а обратив всё же на хозяина квартиры внимание, отмечает: — А ты думаешь, твои взгляды никому больше не заметны? Да ты, порой кажется, дырку в ней прожигаешь. В буфете, в переговорной…       — Кость.       — А все эти улыбки, отправления на обед вместо допроса, завозки домой посреди ночи… Прочие ухаживания.       Субботин в некой грустью усмехается, качает головой и, точно так же как и Костя не притронувшись даже к своей чашке чая, успевает воспользоваться паузой в его речи:       — Да толку от моих ухаживаний? — негромко произносит он, усмиряя желание обернуться. — Они, наверное, как детская глупость воспринимаются. Куда мне до тебя? — не отводя от майора глаз, спрашивает Субботин, но ответа ни он сам не просит, ни Лисицын давать не собирается. — Ты столько лет рядом. От пуль закрывал, в любви признавался… Да вы столько вместе повидали, что все мои попытки знаки внимания оказать — это такая ерунда. Юля ведь знает прекрасно твои к ней чувства.       — Какой же ты дурак, Субботин, — качает головой майор и чуть тише добавляет: — и что она только в тебе нашла? — Он каких-то полмгновения берёт на передышку, опускается на стул напротив собеседника, взметнув на него фонящий бессилием и принятием неизбежного взгляд, а когда уже продолжить собирается, вынужденно меняет решение. Субботин спешно, с некой нервозностью даже, оборачивается на раздавшийся из прихожей шорох, смиряет свалившуюся с крючка куртку, переводит взгляд на всё так же запертую дверь в комнату, а развернувшись вновь, глаз на майора поднять не спешит. — Пойдём-ка на воздух выйдем.       Сразу пара створок послушно распахивается на балконе в квартире Субботина, на время повисает молчание, словно оперативники в доносящийся гул моторов вслушиваются или что-то важное в щебетании птиц пытаются разобрать. Костя переводит на опирающегося на оконную раму старлея взгляд, и когда речь свою продолжает, отчаяние в его голосе уже почти что не прячется где-то за пеленой сторонних эмоций.       — Когда ты пропал… все эти подозрения в убийстве, в похищении, отпечатки пальцев, потожировые следы, записи камер… я давно не видел у Юльки в глазах столько волнения. Не просто за коллегу, — качает он головой, вглядываясь в листву ближайших деревьев. — Поверь, мне доводилось видеть, как она переживает за тех, кто больше, чем друг. Сам когда-то таким был, — с болью в сердце добавляет Лисицын, ещё совсем недавно самому себе не позволяющий признаться, что все взаимные чувства остались где-то позади, буквально запрещающий думать в этом направлении. — И вместе с этим волнением такая решимость… такая заведённость… она за тебя любого бы порвала.       — С чего ты взял, что ты не больше, чем друг? — среди вороха бурлящих в голове вопросов, Субботин всё же умудряется найти нужный. Подходящий хотя бы больше остальных.       — Знаю, — после короткой паузы пожимает плечами майор. — Я сам всё разрушил. Когда-то глупость совершил, за ней ещё и ещё одну, ошибок своих не признал… да даже ошибками это всё не посчитал. Упрямый дурак. Юля из ФЭС уволилась, всё же приняв предложение, — многозначительно взглянув куда-то наверх, добавляет Костя, — уехала, а когда вернулась, спасать уже было нечего. Все мои слова, поступки были ей уже не нужны.       — Почему ты мне это рассказываешь?       — Потому что желаю ей счастья, — отзывается Лисицын, и когда он поднимает на собеседника взгляд, в господствующей в глазах болезненности Лёня неподдельную откровенность без особого труда улавливает. В который раз отмечает про себя его стойкость духа и даже на миг боится представить, скольких усилий стоят товарищу майору все эти признания. — Пусть не со мной, но счастья. — Костя упирается ладонями в оконную раму и выглядывает со второго этажа, словно разглядеть что-то важное там внизу пытаясь. — Не повтори моих ошибок.       — Кость, — зовёт Субботин, упираясь в пол тростью и разворачиваясь в сторону майора.       — Я не замечал её взгляды в твою сторону, то, как она сияет рядом с тобой, с какими интонациями докладывает Рогозиной, что вы справились. А потом это дело… я только сейчас понял, что давно уже её потерял. А она уже нашла. Тебя нашла.       Майор спешно проводит пятернёй по лицу, стереть будто бы стремясь всё то, что Субботину знать и видеть не обязательно, разворачивается к нему лицом и, заглядывая в глаза, протягивает раскрытую ладонь.       — Береги её.       — Обещаю, — сжимая его пальцы, отзывается старлей.       Лисицын уже собирается покинуть квартиру товарища, последний шнурок завязывая на пыльных ботинках, как Небеса решают расставить все знаки препинания ещё окончательней. Всего миг уходит на то, чтобы дверь в комнату распахнулась, и Юлькин голос раздался с самого порога.       — Лёня… — она замолкает, не начав толком задуманное, застывает напротив Лисицына, оказываясь всего в паре шагов и, как кажется, теряет дар речи. Собственно, как и все собравшиеся. — Костя. — Она глаз не отводит от него не на миг, судорожно соображает, что же делать и говорить в таких ситуациях, про себя отмечает, что совершенно не так представляла себе подобный разговор, да и вовсе не представляла, если на чистоту. Переводит быстрый взгляд на застывшего по левую от неё руку Субботина, делает почти что незаметный шаг в его сторону и, переведя глаза обратно на бывшего возлюбленного, обрубает все концы окончательно: — ты всё правильно понял. Прости. Давно нужно было объясниться.       В ответ майор лишь только улыбается, заглядывая ей в глаза, провожаемый двумя парами глаз переступает порог квартиры и, не оглянувшись даже, едва слышно закрывает за собой дверь.       — Он счастья пожелал. Сказал, что после моего исчезновения всё понял, — нервно сжимая ручку тросточки, сейчас как нельзя к стати опору обеспечивающей, негромко отзывается Леонид. А вместо ответа получает Соколову, прижавшуюся к его груди. Как-то обессиленно, словно она так и не выспалась после смены на диванчике в его квартире, но в то же время облегчённо, нелёгкий груз недомолвок и недопонимания наконец сбросив с шеи и притопив по обоюдному согласию. Она сжимает ткань его футболки, теплоту его руки у себя на спине ощущает, и обоим становится так спокойно, как не было, кажется, слишком давно.